Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
Информация по реабилитации инвалида - колясочника, спинальника и др.

Профилактика Профилактика

Между работой и домом

Как не только сохранить, но и приумножить чувство радости, состояние здоровья и счастья

«Вот уж окна зажглись, я шагаю с работы устало...»: ремонт систем и функций по дороге домой

Счастлив (а значит, лепит себе безупречное здоровье) тот человек, кто с радостью утром идет на работу и с радостью же вечером возвращается домой. К этому безупречному афоризму я сделаю безупречное дополнение в данном Дневнике здоровья человек отправляется утром туда и возвращается вечером обратно уже в третьем тысячелетии, что означает обязательное использование технологий жизни, соответствующих наступившим новым временам.

Сюжетом данной главы явится наше возвращение с работы, а внутренним содержанием – работа над собой, развитие своих внутренних возможностей. Ощущаю недовольство некоторых читателей: на службу шли – трудились, пришли на службу, так мало что своих прямых обязанностей было выше головы, еще и над самосовершенствованием горбились, отправились домой – так, здравствуйте, снова предлагают нагрузки. А жить-то когда – просто так жить, в простоте и без обязанностей?

Сочувствую, понимаю и объясняю: во-первых, работа эта совершалась во благо исключительно себе, а не для чужого дяди; во-вторых, вхождение в этот процесс доставляет удовольствие от раскрытия своего внутреннего потенциала, от быстро раскрывающегося спектра тех своих возможностей, о которых человек по отношению к себе не предполагал, так чего же брюзжать на то, что счастья в твоей жизни прибавляется?

Конечно, всю жизнь можно пребывать в состоянии кокона, но, ей-богу, лучше все-таки следовать великому закону природы и превратиться из некоего подобия сучка, привязанного недвижимо, закрепленного на месте, в удивительной красоты бабочку, перед которой открывается вся красота мира. Еще раз взываю к разуму, к нормальной повседневной логике: лучше быть здоровым, но богатым, чем бедным, но больным. А если кто полагает иначе, тот пусть и живет, как живется, ожидая, что и так, на халяву, проскочит по жизни. Ах, лентяюшка, лентяюшка! Никак в толк не возьмет, что времена наступили другие, беспощадные к тем, чья генеалогия восходит к постоянно сонному Обломову.

Итак, я взываю к тому, чтобы каждый увидел свой личный интерес и в укреплении собственного здоровья, и в постоянном профессиональном самостановлении, и в регулярном погружении в чувство истинно человеческой радости от вполне наглядного для себя и других роста личного потенциала. Но помимо, без обиняков скажем, эгоистической заинтересованности, мне хотелось бы обратить наше всеобщее внимание также и на такой аспект проблемы, которой вроде бы каждого из нас пока непосредственно не задевает, но со временем способен будет опустить человечество на уровень самодовольного быдла, удовлетворенно похрюкивающего и повизгивающего перед корытом технизированного рая.

Суть в том, что техника вокруг нас безмерно усложняется, совершенствуется в считанные годы от поколения к поколению, а мозги наши, а широта наших возможностей на глазах атрофируются. Вот вам повседневный факт, самой действительностью возведенный до уровня символа: сплошь да рядом человек держит в руках портативный калькулятор, представляющий собой воистину чудо технического совершенствования, но хозяин-то данного чудо-аппарата уже не в состоянии сказать, сколько будет, например, семь умножить на девять, и скоро уже результат от умножения два на два он будет узнавать у машины. Исподволь вся ширь безмерного мира, окружающего нас, все бесчисленное множество ситуаций, требующих решения от наших мозгов, сводится к простейшей манипуляции несколькими кнопками, а в результате? Одну из важнейших констант: функция рождает орган, орган рождает функцию, мы получаем в самом печальном варианте: нефункционирующий орган (допустим, мозг) хиреет, невостребованная функция (скажем, поиски решения) атрофируется. Ни в коем случае мои слова не следует трактовать как призыв к противостоянию современной технике: не держите меня за глупенького, да к тому же еще и реакционного утописта, господа возможные оппоненты! Проворные, хорошо обученные слуги, способные помочь вам в осуществлении ваших желаний, имеющие возможность сэкономить ваше время – это же прекрасно! Только вот не стать бы нам слугами наших слуг...

Лирическое отступление о технической эволюции, перерастающей в революцию

Не так давно мне довелось зайти в фотомагазин, чтобы всего-то за сорок секунд получить там необходимые мне карточки для документа. И поскольку уж я очутился в этом храме современной фотоиндустрии, то, получив свои фотки, я начал знакомиться с ассортиментом той аппаратуры фирмы «Пентакс», что в изобилии была выставлена на полках. Здесь следует сказать, что фотоделом я интересуюсь давным-давно, и самую первую свою самостоятельную получку, которую заработал девятнадцати лет от роду в качестве тренера по самбо, первым делом реализовал на покупку современного по тогдашним меркам фотоаппарата «Зоркий» (типа «Лейки»), так как до той поры пользовался достаточно громоздкой аппаратурой, работавшей еще на пластинах из стекла. Шли годы, менялись мои запросы, менялась и аппаратура, пока я не пришел к работе с «Зенитом», постепенно прикупив к нему всю современную оптику. Следует сказать, что этот чудесный набор позволял решать самые разнообразные задачи: от создания действительно интересных психологических портретов до панорам старинных храмов; от одинокого цветка, присыпанного неожиданно выпавшим снегом, до действительно фантастического кадра, когда на выставке «500 лет творчества Дюрера» в Веймаре я сфотографировал у «Портрета рыжей дамы» ее живую копию, конечно же, не подозревающую о том, сколь устойчивы гены национального архетипа. Одним словом, «Зенит» со всей сопровождающей его свитой оптических приспособлений добросовестно и с охотой помогал мне находить и решать самые непохожие друг на друга задачи, побуждая меня каждый раз по-новому напрягать свои извилины. Вот так мы и жили с ним, наверное два десятка лет, до той поры, пока я не увидал во всем великолепии действительно современную оптику и сразу же ощутил, что мой аппарат со всем его ассортиментом объективов, да еще и с достаточно увесистой фотовспышкой, которую к тому же требуется регулярно подзаряжать, весит мало не два килограмма, что время, которое уходит на переоборудование сменной оптикой, подчас не позволяет сделать задуманный снимок, потому что объект уже скрывается, да, кроме того, не всегда имеются условия для того, чтобы эту оптику аккуратненько разложить. А тут грандиозным парадом на сияющих витринах расположились фотоаппараты, весящие где-нибудь грамм сто-сто пятьдесят, да с таким объективом, который простым нажатием рычажка может менять свой фокус от исполнения функций широкоугольника до чуть ли не телевика, да еще в корпус этой изящной малышки встроена фотовспышка с радиусом освещения чуть ли не в десять метров, да еще этот аппаратик сам высчитывает экспозицию и сам же автоматически регулирует глубину резкости... И в ту самую минуту, когда взял я в руки эту почти невесомую грациозную малышку, доверчиво глянувшую на меня своим голубоватым объективом, судьба «Зенита» была предрешена.

Предрешена, да не решена! Дело в том, что проворная малышка – не более чем восхитительный аналог записной книжки, то есть кадры, необходимые мне для памяти, она запечатлевает с блеском и всей возможной для робототехники старательностью. Но вот что касается проблем посложнее, тут ей с моим старичком не тягаться: как, например, решить ее компьютерным мозгам проблему некоторой поэтической размытости в портрете дамы уже не самого юного возраста? Малышка знает одно: все должно быть одинаково четко и резко. Как снять шмеля, труждающегося на цветке? Да так, чтобы он занимал весь кадр? Малышка ответит: «Извините, хозяин, я работаю только с расстояния в 60 сантиметров, а при такой дистанции шмель ваш будет занимать только малую часть кадра»... Желая передать экспрессию стремительного бега у спортсмена, разрывающего ленточку на спринтерской дистанции, я отберу для «Зенита» такую скорость выдержки и так буду вести его вслед за перемещением атлета, что его рывок будет запечатлен с абсолютной четкостью, лица же зрителей и судей будут несколько размыты, что даст подсознанию зрителя этого кадра пищу для осмысления великолепного контраста между движением и неподвижностью. Новоявленному же джинну никакого дела до подобных сантиментов нет: и скорость он сам подберет согласно экспонометру, и лица и тела всех персонажей этой съемки будут запечатлены совершенно одинаково и т. д. и т. п. Иначе говоря, я для фиксации тривиальных, обычных видов, безусловно, стану отныне пользоваться услугами расторопного малыша (правда, еще надо постараться, чтобы заработать – немалые – деньги для приобретения этого проявления современной технической мысли), а уж там, где придется решать задачи нестандартные, действительно художественные, придется кланяться старому другу-соратнику.

Но, собственно говоря, почему бы мне так же, как миллионам и десяткам миллионов фотолюбителей, не поберечь свои извилины и не отказаться от всех этих финтифлюшек: кому нужна эта увядающая красота дамы в годах, которую (красоту) еще надо выискивать и достаточно непросто доносить до зрителя? Кому нужен этот труждающийся шмель или какое нам дело до ассоциаций, вызываемых малиновым цветком, изогнувшимся под грузом синеватого снега? Пусть такие картины рисует художник, а фотограф-то здесь причем? И зачем тратить время и мозговые усилия на то, чтобы чуть-чуть наглядней, чем на обычном снимке, показать эффект скорости, движения? А затем и надо тратить свои мозги на решение этих, других, третьих и сто тридцать третьих задач, причем связанных далеко не только с фотографией, чтобы мозги эти оставались живыми, действующими, чтобы мы, хозяева жизни, ставили перед своими помощниками проблемы для решения, а не они втискивали бы нас в рамки своих технических параметров и упрошенных представлений.

Человек, если он действительно человек, а не только квалифицированный винтик в структуре своей профессии, постоянно должен двигаться, постоянно обязан развивать себя именно в качестве венца творения, человека, а не технического придатка к разного рода механизмам. Я боюсь, я очень боюсь, что при нынешней тенденции все более широкого использования слуг хозяевами, в конце концов, роботами станут они сами, и венец творения послушно будет плясать под их дудку, из поколения в поколение опрощая и упрощая и свои задачи, и свои функции, и свои органы.

Вот почему я и обращаюсь к своим читателям с позиций не только их эгоистических интересов, которые, конечно же, нужно постоянно удовлетворять, но также ощущая глобальную опасность, исподволь, но неудержимо надвигающуюся на нас. Принудительная сила действительности уже всерьез побуждает нас постоянно расширять свой кругозор, практически без перерывов стремиться к самосовершенствованию, ибо застои оборачиваются сплошь да рядом уже драмами, а подчас и трагедиями в личной жизни. И дело не только в том, что мы, например, не пользуемся Интернетом, а наш конкурент в научной борьбе им пользуется активно и в кратчайшие сроки обгоняет нас; нет, я имею в виду вещи более сложные.

Вот, к примеру, обратились ко мне за помощью мои давнишние знакомые, очень квалифицированные в своей отрасли знания физики. Я согласился поддержать их родственника, одолеваемого тяжким недугом, официальной медициной уже обреченного на гибель. Мы начали работать – и очень успешно, по максимально широкой комплексной программе, но в парадигму знаний этих господ физиков не входило современное представление о том, что улучшение сплошь да рядом идет через обострение, что болезнь как бы в обратном, зеркальном отображении проходит свой путь к исчезновению. Они были воспитаны на таблеточной медицине: заболел, принял какие-то таблетки – получил успокоение, ну, значит, все в порядке. А это далеко не все в порядке – это лишь обрубание симптомов, а не существа недуга. И вот эти очень ученые в своей профессии и очень недоучки во всем, что не касается их специальности, эти люди на самой середине процесса, когда еще только готовились к введению в решающий бой самые «главные калибры», в панике пресекли работу по извлечению их родственника с того света – говоря простым языком, убили его. Вот цена «немногознайства», которое уже становится, а со временем станет еще больше, символом кнопочной, механической цивилизации.

Нет, мои дорогие, давайте-ка мы с вами будем все больше знать и все больше уметь. И в конце концов, чего тут хныкать о каких-то дополнительных обязанностях и трудах? Ведь когда вы с работы направляетесь домой, вы ведь обязательно заглядываете то в один, то в другой магазин, чтобы купить те или иные продукты? И не ропщете, потому что такова объективная данность: не потопаете – не полопаете. Так вот: те упражнения, которые я хотел бы дать вам при возвращении с работы домой, «топать» вам не помешают. Что же касается «полопать», то они, ваши новые привычки и навыки, напротив, позволят вам совершать эту процедуру с еще большим удовольствием, чем прежде.

Я употребил слово «навыки», а это значит, что привычка, превратившаяся в навык, выполняется буквально «на автопилоте», то есть без судорожного и напряженного внимания к исполнению всех деталей. Совершается как ходьба, как чистка зубов, как ритуал бритья или макияжа – с тщанием, но без панического чувства опасения: огрехи-то и не катастрофичны, и исправляемы.

А впрочем, для чего я трачу время и силы на уговоры? Вольному – воля, это мы уже твердо установили, и никакой обязаловки. Хочу – с утра набиваю себе чрево до отвала, затем, получая толчки и раздавая их со всей возможной щедростью, вталкиваюсь в общественный транспорт, где вместо атмосферы потребляю своими легкими, как бы это помягче сказать, жидкое кало, и, являюсь на работу. Первую половину дня треплюсь то там, то сям, а во вторую делаю вид, что тружусь за своим кульманом, в действительности же сладко отсыпаюсь, а тут уже пора и домой двигать. Конечно, по дороге нельзя не зацепиться за один из трех расположенных по маршруту возвращения шалманов, ну вот и славно, а то гундосят: видишь ли, работать над собой надо, совершенствоваться, о константах долдонят, которых никто в глаза не видел, перебьемся без всего этого!.. Вот с этим я абсолютно согласен. Да, перебьемся, ну, а станет плохо, так на этот случай придуманы разные пилюли, да и ребята из страховой медицины – вполне нормальные специалисты. Поэтому давай-ка сразу перебросим все эти странички возмутительного содержания о том, что, понимаешь ли, после работы снова работать нужно. Пускай трактор работает – он железный. В общем, жили – не тужили, так будем жить и дальше. А уродуются и горбатятся над своим, видишь ли, здоровым образом жизни пускай разного рода чудаки... Итак, договорились: кто доволен собой и своей жизнью, пусть этот раздел опустит. Собственно говоря, как и всю эту книжку...

Мы вышли из проходной родимого завода и взяли курс на родимый дом с попутным посещением всех необходимых магазинов по дороге. Уверяю, эпизоды нашего отоваривания ни в коей мере не будут помехой для той важной трансовой работы, которую мы по пути к родному очагу будем проводить по отношению то к одному, то к другому, то к третьему своему внутреннему органу. Прервался ненадолго, купил хлеб, двинулся дальше, прервался ненадолго, купил яблок, двинулся дальше, прервался ненадолго, купил творогу и так далее – нормальная повседневная жизнь с ее хлопотами и заботами. Однако две просьбы: во-первых, обзаведитесь модерновым рюкзачком, чтобы обретаемую поклажу бросать за спину и не занимать ею руки, так как внутренняя работа, которой мы займемся, требует минимума внешних помех; во-вторых, постарайтесь этот путь проделать в одиночестве, так как путь вдвоем или втроем, как правило, – это бессмысленная болтовня ни о чем, простое перемывание чьих-то косточек. Давайте же бесценное время используем для бесценной работы.

Чем мы будем заниматься? Очисткой, ремонтом, энергетической подкачкой тех систем или органов, которые сочтем необходимым реставрировать. Начнем с позвоночника. Представляем себе, что через темечко в нашу голову зашел плотный золотой солнечный шарик и обволок первый шейный позвонок. Вот он вращается вокруг него, вот он слегка поднимается и опускается, выжигая всю грязь, растворяя все соли в нем и, проделав эту работу, перемещается ко второму позвонку, а первый после его посещения начинает выглядеть, как отполированный драгоценный камень. Золотой шарик таким же манером работает вверх-вниз вращением и со вторым позвонком, затем с третьим, переходит к четвертому, и за ним остается восхитительно блистающая гирлянда драгоценных камней. Когда мы почувствуем, что плазменный шарик уже переполнен растворенными в нем солями и грязью, собранной с очищаемых позвонков, мы транспортируем его через маковку по крутой траектории куда-нибудь подальше в «черную дыру» на краю Вселенной, чтобы он навсегда унес туда эти отходы. А взамен ему с бесконечной высоты скользит к нам для продолжения работы новый чистый огненный солнечный шарик, который быстро проскальзывает по уже очищенным позвонкам и начинает кропотливую реставрационную работу со следующим позвонком. Так мы проходим весь позвоночник, особое внимание уделяя последнему шейному позвонку, на который приходится такая неимоверная тяжесть, как голова, ибо она, как правило, почти без исключений свешивается вперед вместо того, чтобы находиться на вертикальной оси над позвоночником. Далее с особо пристальным вниманием мы прорабатываем первый и второй позвонки грудного отдела, пятый, который ответствен за работу всех органов брюшины; впрочем, без внимания не оставляем ни один из позвонков. С особым старанием, вновь отправив в тартарары перегруженный грязью солнечный шарик и получив из глубин Космоса девственно чистый, прорабатываем бедолагу крестец, на который в течение жизни приходится такое обилие нагрузок и перегрузок, который вынужден расплачиваться за то, что мужчины таскают на себе бревна, а женщины кособочатся из-за бесчисленных немереных сумок с тяжестями. Когда доберемся мы в своей реставрационной работе до конца, до копчика, который является отнюдь не рядовым позвонком, а железой с не известными пока науке функциями – впрочем, много тысячелетий назад определенными восточными мудрецами как хранилище человеческой энергии, – мы вновь любовным взглядом окинем это очищенное, блистающее сооружение, один из столпов нашего здоровья и одновременно источник практически всех сбоев в организме, если он находится не в порядке.

Далее имеет серьезный смысл заняться и своим собственным сердечком, и всей сосудистой системой. Начнем с сердечка. Имеется немало чудесных мыслеобразов для его очистки и нормализации. Вот один из них: представляем себе, что свою чудесную кардиоиду, состоящую из двух желудочков и двух предсердий – всего, таким образом, из четырех камер, разгороженных мышечными стенками, – мы мягко раскрываем снаружи и последовательно промываем мягкой губочкой, удаляя, как грязь, загустевшую отработанную энергетику изо всех сокровенных местечек каждой камеры. Затем так же тщательно и нежно промываем всю сердечную сумку снаружи, удаляя изо всех сердечных пазух всю накопившуюся там информационную грязь. После этого даем мысленный посыл золотого теплого дождика, который промывает все сердечко в целом изнутри и снаружи, и на этом работу, которая и заняла-то всего одну или две минуты, прекращаем до следующего раза.

Подобное внимание к органу, которое мы осуществляем на мысленном плане, на физиологическом уровне реализуется притоком дополнительной крови, усовершенствованием некоторых процессов, осуществляемых различными отделами нервной системы, а в результате – улучшением состояния этого важнейшего, уникального органа. Когда наработаются навыки, то подобная процедура может осуществляться чуть ли считанные секунды, а эффект от нее ощущается почти сразу же. Риторический вопрос: так стоило ли поднимать гвалт на тему «горбатиться заставляют»?

Расскажу, пожалуй, о том упражнении, которое любил практиковать во время медитативного бега со своими учениками в школе психофизического совершенствования «Единство». Суть этого упражнения не только в укреплении и гармонизации сердечной мышцы, но также и в постепенном, но постоянном омоложении тех учащихся, которые регулярно практиковали эту форму работы с мыслеобразом. Необходимым атрибутом для вышеозначенной медитации является воспоминание о той своей фотокарточке, на которой вы исключительно себе нравитесь по причине, например, молодости, искрящейся радости, несокрушимого в ту пору здоровья. Именно эту фотокарточку надо в своем архиве разыскать, вывесить на видное место, почаще вглядываться в нее и практически работать с ней в том упражнении, которое мы сейчас и начнем осуществлять, двигаясь тем временем из магазина в магазин.

Отчетливо представляем себе эту солнечную по своему настроению фотографию и все более пристально вглядываемся в нее – в эти секунды происходит идентификация нашего современного состояния с тем, которое запечатлено там истинно и документально. Затем следует стоп-кадр – темнота; из темноты на месте этой фотографии появляется наше сердце. Мы внимательно вглядываемся в него и вслушиваемся в его работу: о Боже, сколько глухих тонов, какой неровный ритм ударов, сколько известковых бляшек и всяческой непонятного назначения слизи набилось в его структуру! И вот тогда на ходу мы включаем представление о теплом золотистом дождике, который сеется сверху, и большими ласковыми бережными руками начинаем это свое уставшее, загнанное сердечко промывать, избавляя его от всевозможных чуждых его структуре образований. Промываем, повторяю, ласково, бережно, но достаточно настойчиво.

Стоп! Снова появляется наша любимая фотография, но уже в значительно более крупном, приближенном к нам масштабе. Мы видим это прекрасное, юное, счастливое, здоровое лицо уже со всеми подробностями, даже с лукавым блеском, который, оказывается, так и брызгал из глаз. Тщательно, пристально, любовно вглядываемся в это изображение и как бы ведем от себя реостат, заливая его все более ярким светом.

Стоп! После секундного затенения на нашем внутреннем мысленном экране вновь появляется наше сердце, на этот раз в гораздо более приближенном изображении. Тона его звучания уже гораздо более звонкие, ритмичные, в структуре уже несравненно меньше привнесенной в него нашей неправедной жизнью дряни. Тем не менее, мы снова и снова, запустив сверху золотистый ласковый душевой поток, промываем-пробиваем все отделы этого нашего большого заметно помолодевшего сердца.

Стоп! После секундного затенения на внутреннем экране появляется столь увеличенное изображение нашего молодого лица, что в кадр оно все не помещается, мы наблюдаем его только от уровня бровей до этого чудесного полураскрытого в улыбке рта и с удовольствием видим, какие ровные, красивые зубы были тогда у нас, пока впоследствии не вывели мы их из строя бесчеловечным к ним отношением – то же, впрочем, относится и к глазам, и к ушам, и к волосам. На протяжении именно этих секунд аутентификации, то есть совмещения своей нынешней личности с нею же, но прежней, мы воспринимаем и эти ровные, без единой морщинки щеки, и эти пухлые жизнерадостные губы в качестве своих, именно такими, какими они должны быть от века и навсегда! Вглядываемся, впитываем, наслаждаемся. Дышим радостью той поры, ощущая ее как радость нынешнюю, сиюминутную.

Стоп! Секундное затенение – и в кадре наше сердце, уже максимально приближенное к экрану внутреннего зрения. Вот это уже сердце как сердце! Все четыре его отдела попеременно с абсолютной синхронностью равномерно и мощно работают. Какой гулкий, ритмичный звук, как чисты волокна, как насыщены кровью все сосуды и капиллярчики, призванные осуществлять его бесперебойное полноценное питание, и если в физике существует понятие «идеальный газ», то здесь мы наблюдаем «идеальное сердце». И манием своей мысли мы включаем ясный, светлый поток космической энергии, который, ниспадая из безмерных пространств Вселенной, прожекторным лучом высвечивает наше уже идеально здоровое сердце и проникает его насквозь, напитывая исполинской доброй силой...

На бегу это упражнение, требующее, конечно же, сосредоточенности, занимало у нас минут пять-шесть. Полагаю, что при ходьбе по улицам с их отвлекающими эффектами (перекрестки, светофоры, реклама) это займет, очевидно, минут десять. Так что рассчитайте свой маршрут так, чтобы эта великолепная, красивая процедура по омоложению вашего сердца, а заодно и всей вашей личности, уложилась бы как раз в промежуток между булочной и овощным магазином. И вот когда уже с изрядно потяжелевшим рюкзачком за спиной мы вышли из фруктового отдела, тут как раз по дороге в молочный магазин мы и осуществим упражнение по очистке сосудов, сосудисто-сердечной системы. Для этого нам потребуется вообразить себе, что вместо сердца у нас в груди расположена прозрачная стеклянная кружка Эсмарха – проще говоря, то приспособление для клизмы, куда и вливается вода для осуществления данной не всегда приятной, но всегда полезной процедуры.

Итак, у нас вместо сердца не пламенный мотор, а кружка Эсмарха, но кружка усовершенствованная: вниз от нее отходит не резиновая трубочка, завершающаяся наконечником, а целый клубок – может быть, пять, может быть, семь, может быть, девять (какое у кого воображение) прозрачных трубочек, достаточно перепутанных между собой по ходу движения, но завершающихся одним-единственным общим патрубком. Любопытно, что и вся кружка почти доверху, и прозрачные сосудики заполнены неприятной на вид темно-красной жидкостью, символизирующей нашу кровь в ее далеко не самом чистом, не оптимальном качестве. Еще любопытно и то, что под нижним патрубком расположен ночной горшок из... чистого золота. Почему так? Станет ясно несколько дальше.

Итак, мы готовы к мысленной работе с этим достаточно наглядным и выразительным прибором, символизирующим сердце в его связях с крупнейшими сосудами, которые так же, как и наш вечный двигатель, заполнены грязной, нездоровой, отработанной кровью. Открываем нижний патрубок, из которого в ночной горшок начинает изливаться, то есть уходить вовне, убираться из нашего организма наша старая грязная кровь. Одновременно с этим – внимание! – над кружкой Эсмарха наклоняется большая бутыль с чистейшей новой кровью алого цвета, и из горлышка этого благородного сосуда, символизирующего наше будущее здоровье, по мере опускания уровня старой грязной крови, бережно доливается струя свежей, ярко-красной.

Мы двигаемся по направлению к молочному магазину за необходимыми нам кисломолочными продуктами, а в это время по нашим мысленно представляемым сосудам движется обогащенная целебными веществами, чистейшим кислородом, воинственными бактериофагами новая живая кровь. Никто не может помешать нам представить себе, что баллон, содержащий ее, яркий солнечный свет, или более того: что направленный поток ультрафиолетового излучения пронизывает этот баллон и насыщает новую кровь энергией. А тем временем процесс замещения старой крови – бедной, грязной, больной – на кровь молодую, свежую, отменно здоровую продолжается. Вот уже в кружке Эсмарха этой темной жидкости почти не осталось, вот она уже вытекает из трубочек-щупалец в горшок, наполненный отвратительной жидкостью почти доверху, а вся наша система сердца и сосудов уже заполнена молодой новой кровью, представляющей собой саму жизнь. И вот приходит пора повернуть вентиль на выходном узле и прекратить истекание жидкости в горшок. И вот теперь станет понятным, почему этот горшок должен быть золотым: мысленно мы вырыли достаточно глубокую яму и относим в нее горшок со всем его содержимым. Заметим: не выливаем в яму жидкость из горшка, но ставим туда этот сосуд из металла, который не вступает в реакцию ни с какой жидкостью, и, более того, накрываем его золотой же крышкой. Только лишь после этого данный этап очистки наших сосудов и нашего сердечка можно считать завершенным. Захотим завтра повторить эту процедуру – кто же нам помешает, кроме самих себя? Захотим через месяц – опять-таки, милости просим.

От магазина молочных продуктов мы рысцой двинулись (быстренько, потому что дома-то ждут) к прачечной – забрать пакет, согласно квитанции, именно сегодня. Но вот вопрос: а почему бы, двигаясь туда, где постарались сделать чистым наше белье, попутно не вычистить и столь важную деталь повседневного обихода, как собственную печень? Я не стану в очередной раз распинаться в своей верноподданнейшей любви и восхищении перед этим уникальным органом нашего тела, который одновременно является и химической фабрикой по дезактивации ядов, находящихся в крови, и важнейшим складом горючего для работы мышц, и уникальной лабораторией по выработке необходимых для мозга гормонов, и производителем того топлива, на котором функционируют все без исключения подразделения нервной системы, и... и... и... Десятки жизненно важных проблем решает наша печень, а какую же заботу в ответ получает от нас? Может быть, мы регулярно проводим освобождение от забивающей ее протоки билирубиновой грязи? Может быть, щадим от накачивания сжигающим ее клетки алкоголем; может быть, не травим пищей жирной и дочерна пережаренной? Увы, увы, увы... Так давайте же, дозревая до серьезной очистки на физическом уровне, которая возродит и ее, и вас, тем временем проявим о ней заботу на уровне энергоинформационном, поработаем с ней посредством воздействия соответствующими мыслеобразами. Что будем делать конкретно?

Конкретно представим себе свою многострадальную печеночку в виде условного треугольника, расположенного ниже правого подреберья. От вершины этого треугольника проведем к его основанию две прямые линии. Таким образом, в этом одном большом треугольнике образовались три маленьких. Сразу сообщу, что эти прямые линии суть генеральные протоки печени, которые ее как раз и делят на три доли. Начнем очистку с правой крайней доли. Каким образом? Вызываем из бескрайних просторов Вселенной маленькое ослепительное раскаленное солнышко, пропускаем его через темечко и ведем оттуда напрямую к вершине большого общего треугольника печени. А далее двигаем-передвигаем золотой огненный шарик сначала по правой стороне правого треугольничка и видим, как он превращает наш бедный осклизло-зеленый орган в яркий красно-малиновый, вбирая в себя всю ту грязь, которую мы столь беззаботно сплавляем в печень. Пройдя по правой сторонке, шарик выходит на основание правого треугольничка, все так же очищая эту долю от зеленой мерзости, и затем начинает подыматься вверх по границе со средним треугольничком. Выев и очистив грязь по периметру правой доли, он штрихами сверху вниз слева направо начинает передвигаться по его центру, забирая в себя все те отбросы, которые там накопились. После этого отяжелевший, сильно потускневший, значительно более медленный золотой в прошлом шарик подымается наверх и через верхнюю чакру, расположенную на макушке, уносит всю черную информацию из правой доли нашей печени бесконечно далеко, в «черную дыру», чтобы там она и осталась навеки в аннигилированном состоянии.

А после этого мы просим у щедрого и милосердного Космоса новое солнышко, которое, юное и жаркое, по световоду спускается через наше темя к верхушке печени и начинает свою очистительно-освободительно-выедающую работу, двигаясь вдоль периметра центральной доли печени. Работа осуществляется по прежней схеме: собрав всю мерзость вдоль периметра, золотой шарик вбирает после этого энергоинформационную чернуху из центра серединной доли печени и, так же как в первом случае, тяжело груженный отбросами, то есть следствием нашего немилосердного отношения к собственной печени, улетает в тартарары, где и аннигилируется. А мы – опять с прошением к батюшке Космосу, который отечески дарует нам третье яркое-жаркое солнышко, и оно известным уже путем, через чакру Сахасрара, служащую связям человека со Вселенной, сквозь макушку отправляется на очистку левой доли нашей многострадальной печени. Точно так же аннигилируется этот малый левый треугольничек по периметру, точно так же высасывается грязь из его центра, и точно так же перегруженный помоями нашей жизнедеятельности космический посланец уносит их за тысячу парсеков, на вселенскую свалку. После этого труда мы с любовью и нежностью обращаем свой внутренний взор к нашей похорошевшей труженице-печени, приобретшей здоровый красно-малиновый цвет, радостно пульсирующей, вибрирующей в резонанс со всеми основными процессами, совершающимися в организме, с царственным великодушием выделяющей все гормоны и многое множество других веществ туда, где в них жадная насущная потребность.

Итак, мы на финишной прямой к дому. Так не использовать ли несколько оставшихся минут для работы со своими многострадальными почечками? Тем более что одна из них, левенькая, намедни, пока еще в деликатной форме, высказала намек о своем неблагополучии. Нужно ли ждать той ужасающей минуты, когда неимоверная боль от острого камешка, пустившегося из нее в путешествие по мочеточнику, бросит тебя на пол, согнет в три погибели и принудит к незамедлительному оперативному вмешательству? Нет уж, лучше такой пожар предупредить, чем тушить его, когда он разбушуется. Само собой разумеется, что с течением дней мы дозреваем до физической очистки почек – так же, как наливаемся решимостью провести целый цикл процедур, связанных с очисткой печени и желчного пузыря. Но пока созреем, пока свалимся подобно спелому яблоку вниз, в лоно реальной процедуры, сделаем предупредительные, превентивные шаги навстречу грозящей весьма нешуточной опасности.

Какие же мыслеобразы используем мы, чтобы помочь избавиться нашим почкам от той информационной грязи, которая уже вполне материализовалась в них в качестве песка, камешков и даже весьма солидных подчас камней? Начинаем внедрять в программное обеспечение почек следующие матрицы, следующие мыслеобразы:

1) видим эти камешки в почках как кусочки сахара-рафинада и начинаем их поливать кипятком из чайника вплоть до полного растворения;

2) видим их в качестве кофейных зерен, забрасываем их в кофемолку, включаем мотор, дробим эти зерна до пылевидного состояния, затем открываем крышку кофемолки и вываливаем образовавшийся «помол» в мусорное ведро;

3) представляем себе эти богомерзкие камушки на платформе для многотонных деталей и включаем пресс, который раз за разом, опускаясь вниз, дробит эти «драгоценности» до состояния мельчайшей пыли, которую мы и сметаем с платформы метелочкой в совок и отправляем прочь в мусорный ящик;

4) и тому подобное.

Наконец-то мы явились домой! Можно перевести дух, освободиться от всей этой медитативной деятельности. Хотя, с другой стороны, все-таки жалко, что не поработали мы над щитовидкой, а ведь из-за дисбаланса процессов, совершающихся в ней, мы и раздражительны не в меру, и утомляемся быстрее, чем нужно; досадно, конечно, что не довелось поработать с кишечником, с гениталиями, с глазами, с бронхами...

Ах, уже и досадно? Ну и ладно! Коли возникло хоть и слабенькое, как разгорающееся в печи при растопке, пламьецо, значит, вполне возможно раздуть его до состояния всех дружно пылающих в общей топке полешек. Модель того, как это делается, у нас имеется, а дальше – твори, выдумывай, пробуй! Принцип здесь, как мы уже догадались, единый и общий: сначала отчетливо видим внутренним взором орган таким, каков он и есть, то есть плохим, а далее концентрируем свое внимание на изображении, на картинке, представляющей дело таким, каким оно и должно быть в идеале. Всего и делов-то...

И завершая этот раздел, предназначенный для людей трудовых, волевых, ни в коей мере не халявщиков, я вернусь к той мысли, что двигать нас к совершенствованию равно должны и личный интерес, и действительно глубокое сознание того, что негоже человеку, венцу творения, жить, не развивая постоянно свой внутренний гигантский потенциал. Опасность очутиться в плену у своих собственных слуг очень велика: со всем возможным коварством они без конца увеличивают свои возможности, ласково побуждая нас прекратить шевеление своими извилинами, дескать, не извольте беспокоиться, ваше высокородие!.. И «донебеспокоимся» до катастрофической атрофии своего богоданного потенциала. А потенциал этот действительно фантастический.

Лирическое отступление – оно же наступление – о возможностях человека

Осмелюсь поведать сугубо личную историю. Трагическая по своим истокам, она, тем не менее, воочию показала мне, какими невостребованными богатствами владеет человек, и потому-то всю свою сознательную жизнь я воюю, как могу, против идеологии внешнего потребительства. «Тепло и сыро» – состояние, разумеется, приятное, но человеку, в отличие от инфузории ли, от ужа ли, от коровы ли, этого мало. Это не его путь.

...Попробуй, дорогой читатель, представить себе крайне худосочного мальчишку двенадцати лет, одетого в повытертое зимнее пальтишко и сидящего перед лучиной в мерзло-промерзлой комнате большого городского дома, где батареи центрального отопления на ощупь напоминают лоб покойника. Это было зимой 1942 года. Я ослеп от голода, но прежде чем ослепнуть, пережил поразительный период колебаний, невероятную амплитуду озарений и жесткой расплаты за них. Как это происходило?

Однажды во сне с необыкновенной легкостью я начал складывать стихи. Они возникали сами, практически без какого бы то ни было моего труда, совсем без усилий. Помню, что речь моя лилась и лилась, стихи были светлы и гармоничны, мысль разливалась ослепительно ярко и охватывала громадные этапы истории. И это были не отдельные стихотворения, не отдельные стихотворные строчки, а чрезвычайно сложная по замыслу и композиции поэма. Причем, когда стихи текли строка за строкой и складывались в главу за главой, я уже знал, как бы ослепленный или, наоборот, озаренный сияющим провидением, все ее содержание, весь ее невероятно глубокий смысл.

Концентрированные по мысли, необычным ритмом организованные, с богатейшей внутренней оркестровкой, необычными рифмами, стихи текли и создавались целую ночь. Когда утром я проснулся, то еще некоторое время помнил и смысл поэмы, и весь ее строй, я помнил некоторые ее сквозные образы, но очень быстро, буквально через несколько часов, все это как бы исчезло, растаяло как туман. Конечно, мне и в голову не пришло записать хоть что-то из того, что я тогда еще представлял себе. Но протекли эти несколько часов, и на смену легкому, удивительному состоянию озарения пришла ужасающая, разламывающая череп изнутри головная боль. Она была столь невероятна по жестокости, что я просто начал слепнуть. Сейчас не помню, сутки или двое продолжалась эта боль, но вот она постепенно затихла. Я отошел от этого омертвляющего страдания и заснул.

И помню, когда погрузился в сон, то меня поразила продолжавшаяся во сне всю ночь игра красок, феерия соцветий. Это было ни с чем не сравнимое богатство света. Мне впоследствии приходилось несколько раз в жизни видеть северное сияние, но то, что привиделось во сне, было многократ красочнее. Во сне разыгралась симфония светомузыки, организованная внутренним не постижимым сразу замыслом, симфония удивительных сочетаний цветов, которые сменялись один другим, переходили один в другой, которые были необычайно напряженными по своей интенсивности. В абсолютной тишине, в глубочайшем безмолвии звучала эта сотрясающая всю мою психику, все мое сознание фантастическая цветомузыка. Она принесла с собой такую наивысшую радость от прикосновения к законам гармонии, недоступной мне сейчас, что я до сих пор помню пронзительный восторг, который охватил все мое существо, когда я осознал, постиг тот высший закон, который определял сочетание, периоды смены, ритм этих цветовых чередований, направления их измерений, переходы оттенков одного в другой. Очевидно, что это было постижение какого-то глубочайшего, наивысшего закона гармонии, общего и для цвета, и для музыки, и для математики.

Когда утром я открыл глаза, то все эти цветные трансформации, вся эта музыка цвета стояла перед моим сознанием сначала с той же степенью яркости, но потом это фантастическое пиршество красок стало бледнеть, бледнеть и исчезло. И после этого все пошло так же, как было прежде: явилась головная боль, она нарастала с неимоверной скоростью. Потом была пытка этой болью – такая, что я и не могу себе представить, как смог я ее перетерпеть.

Постепенно, неохотно, пытка исчезла, ушла. И в одну из последующих ночей мне опять начал сниться сон, но это был уже совсем другой сон. Это было удивительно простое и легкое сочинение музыки. Музыкальные фразы возникали без всяких усилий, они были трогательно приятными. В отличие от предыдущей ночи, когда, как мне кажется, цвета менялись по очень сложным, по каким-то с трудом постижимым симфоническим законам, в данном случае особых глубин не было. Была очень хорошо, гармонически организованная музыка, с необычными ритмами, с никогда впоследствии не слыханными мной мелодиями. Под утро они особенно ощутимо звучали в моей памяти – вплоть до того, что, когда я проснулся, то отчетливо помнил очень своеобразный марш.

Я помнил его в течение нескольких лет, а затем все повторилось. Опять ужасающая головная боль, опять раскалывающийся, взрывающийся изнутри череп, невероятные, нечеловеческие, на уровне пытки страдания. Скажу лишь, что когда голова превращалась в единый болевой центр, как будто бы весь мозг превращался в воспаленный нерв больного зуба. Помню, что в этот период мое зрение обострилось до совершенно невозможных пределов. Так, например, я мог различить номер на трамвае за два или даже за три квартала. Однако что же было дальше?

Дальше были сновидения, в которых я испытывал настоящее упоение игрой математических законов, радость от изящного решения каких-то теорем, бесконечно длинного выведения формул. С совершенно непостижимой скоростью вычисления проносились в моем мозгу. Мне открылись тогда сферы чистого знания, с которыми я потом никогда не сталкивался, и все это тогда не составляло для мозга никаких затруднений. Он работал на предельно возможном – очевидно – гениальном, уровне, и это не было для него усилием: это было только наслаждением.

Последним из подобных всплесков был сон, который я не могу забыть даже спустя десятилетия. Представь себе, читатель, абсолютно черную, бархатно-непроглядную глухую мглу, кромешную тьму, в которой я двигаюсь навстречу чему-то, чувствую, ужасному. Вот исподволь в этой непроницаемой темноте начинает возникать какое-то еле уловимое пятно, во мраке что-то начинает неуловимо светиться. Я приближаюсь к этому едва видимому багровому свету, вот я уже нахожусь рядом с ним, он разрастается, и моему взору открывается огромная уходящая в неразличимую темноту пропасть, в которую низвергается с неровным плеском водопад. Это водопад льющейся крови, водопад, в котором мелькает что-то белое. Я приближаюсь и вижу, что это мелькают, уносясь в непроглядную мглу, части человеческих тел...

Конечно, можно понять, как возник этот сон в годы войны, когда со всех сторон: из газет, по радио, в кино я узнавал об ужасающих боях, когда я непрестанно слышал о смерти. Но как, каким образом все это в мозгу ребенка трансформировалось в падающий кровавый поток, непрерывно исчезающий в безмерном мраке, не знаю. Тем не менее, реальная зримость этого сна оказалась в моей памяти много ярче, чем то, что мне пришлось впоследствии видеть въяве. Этот сон стоит перед внутренним взором уже многие десятилетия и ни на йоту не теряет ни своей яркости, ни своего звукового сопровождения: этого ужасного плеска... Были и другие сны, которые посетили меня в ту ночь. Я не буду о них рассказывать, скажу только, что, в отличие от этого первого сна, они были построены не на зрительных образах, а сплошь на ощущениях, на предчувствиях, на психологических волнах, столь глубоких и столь вещих, что я до сих пор не могу понять, каким образом маленький мальчишка – изможденный, голодающий – оказался способным на подобную глубину восприятия сути вещей...

А потом, после самых страшных головных болей изо всех, которые были до сих пор, я ослеп. Зрение выключилось, и я остался как бы в абсолютно темной квартире. Но когда спустя полгода зрение вернулось ко мне, оно было острым и безукоризненно четким, как после капитального ремонта. Спустя три года после этого мне довелось выступать в составе юношеской сборной по стрельбе в матче городов-героев. Стрелял весьма удачно: в каждой из многих серий выбивал по 49 или по 50 очков из 50 возможных...

Кем я стал? Неплохим, кажется, специалистом. Мои профессиональные работы замечены прессой, коллеги, случается, ссылаются на них, я нахожу в своей работе удовлетворение. Но ведь, сознаемся откровенно, во всем этом ничего экстраординарного нет. Даже среди моих близких знакомых можно насчитать сколько угодно таких, которые превосходят меня: кто – специальной эрудицией, кто – быстротой и гибкостью мышления, кто – находчивостью, кто – остроумием, кто – тактичностью, кто – спортивным совершенством. В чем-то я, по-видимому, одарен, в чем-то совершенно бездарен (так, например, дипломатические способности оставляют желать много лучшего) – в общем, человек как человек, разве что с повышенным уровнем работоспособности. Но мне повезло: я получил редчайшую возможность – правда, ценой невероятных мучений – возможность заглянуть в тот волшебный колодец, на дне которого сокрыты необыкновенные способности человека. Мне была предоставлена возможность проникнуть в тот секретный ход, который ведет к реально существующим иным сокровищам, пока глубоко запрятанным в глубинах человеческой личности, но к которым рано или позлно человечество придет. Если, конечно же, не отупеет по дороге, занимаясь поочередно нажиманием то одних, то других очень удобных кнопок.

Мне было уже за 40, когда я узнал от востоковеда Б. Бахтина, что мне довелось испытать состояние «самадхи». Его, правда, очень озадачило, каким образом я, не будучи подготовлен к нему длительной школой, тем не менее, остался жив. Для того, наверное, остался, чтобы, подобно диспетчеру на развилке дорог, направлять и людей, и автомашины по пути не жалкой потребиловки, но энергичного развития своих внутренних возможностей. В том числе и медитативных, в том числе и способствующих профилактике, короче – развивающих наш внутренний, подлинно человеческий потенциал добрых способностей.

Назад Оглавление Далее

Популярные материалы Популярные материалы