Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
Информация по реабилитации инвалида - колясочника, спинальника и др.

Библиотека Библиотека

Глава 26

Чем дальше мы углублялись в лес, тем величественнее и неприступнее он становился. И чувство какой-то отчужденности росло во мне по мере того, как деревья вздымались все выше и выше. Они вытягивали гладкие, без единой ветви, стволы на двести футов вверх и лишь там одевались листвой. Низкая поросль не пробивалась у их подножия, они стояли на коричневом ковре из опавшей коры. Под ними царила странная, полная ожидания тишина, не нарушаемая ни щебетанием птиц, ни журчанием ручьев.

Наши крошечные дроги с крошечными лошадьми медленно пробирались среди могучих стволов, порой на поворотах задевая за огромные корни, торчащие из земли.

Позвякиванне цепей упряжки и мягкие удары копыт по упругой земле, казалось, доносились лишь до ближайшего дерева - так ничтожны были эти звуки. Даже дроги поскрипывали как-то жалобно, и Питер сидел молча.

Местами, там, где росли буки и лес глядел приветливее, дорога спускалась к неглубоким ручейкам с прозрачной водой. Она бежала, поблескивая, по гладким, словно отполированным, камешкам.

С полян, поросших редкой травой, едва прикрывавшей землю, за нами наблюдали кенгуру. Они раздували ноздри, стараясь уловить наш запах, и, почувствовав его, удалялись медленными прыжками.

- Я охотился на них, - сказал Питер, - но это все равно что стрелять в лошадь: остается какой-то гадкий осадок. - Он закурил трубку и мягко добавил: - Я не говорю, что это плохо, но есть уйма вещей, которые нельзя сказать чтобы были плохими, по и хорошими их тоже не назовешь.

Эту ночь мы провели на берегу ручья. Я спал под голубым эвкалиптом и, лежа на своем мешке, мог в просветах между ветвями видеть звезды. Воздух был влажный, прохладный от дыхания древовидных папоротников и мхов, и звон колокольчика доносился явственнее. Порой он звучал совсем громко - это Кэт взбиралась на пригорок или оступалась, спускаясь к воде напиться, - но не умолкал ни на минуту.

- Сегодня мы будем в лагере, - сказал утром Питер. - Мне надо приехать перед обедом. Хочу нагрузить дроги нынче перед вечером.

Лагерь лесорубов расположился на склоне холма. Выехав из-за поворота, мы увидели среди густой поросли большую вырубку.

Над лагерем узкой лентой вилась тонкая струйка голубого дыма; на вершине холма, поднимавшегося к небу, поблескивали на солнце верхушки деревьев.

Дорога огибала холм и выводила прямо на поляну, вокруг которой в беспорядке были навалены срубленные верхушки деревьев.

В центре поляны стояли две палатки, перед которыми горел большой костер. На треножнике над огнем висели закопченные чайники, и четверо мужчин направлялись к костру, поднимаясь по склону от того места, где они обрабатывали срубленное дерево. Упряжка волов отдыхала у штабеля распиленных стволов; погонщик сидел тут же у дрог на ящике с провизией и обедал.

Питер рассказывал мне о людях, живущих в лагере. Ему нравился Тед Уилсон, сутулый человек с кустистыми, пожелтевшими от табака усами и веселыми голубыми глазами, от уголков которых лучами расходились морщинки. Тед построил бревенчатый домик в полумиле от лагеря и жил там с миссис Унлсон и своими тремя ребятишками.

Мнение Питера о миссис Уплсон как-то раздваивалось. Он считал ее хорошей поварихой, но жаловался, что она "любит выть по покойникам". "И не переносит вида крови", - добавлял он.

Питер рассказывал, что миссис Уилсон как-то ночью укусил комар, и на подушке остался кровяной след "величиной с шиллинг".

- А она подняла такой визг, - заметил Питер, - словно в комнате зарезали овцу.

Кроме Теда Унлсона, на участке работали еще три лесоруба, которые жили в палатках. Один из них, Стюарт Прескотт, малый лет двадцати двух, с волнистыми волосами, носил по праздникам тупоносые башмаки цвета бычьей крови. У него был мохнатый жилет с круглыми красными пуговицами, похожими на камешки, и он пел в нос "Ах, не продавайте мамочкин портрет". Прескотт аккомпанировал себе на гармонике, и Питер говорил, что поет он здорово, "а вот в лошадях ни черта не смыслит".

За любовь к щегольству приятели прозвали Стюарта Прескотта "Принцем", и постепенно все стали называть его так.

Он одно время работал в зарослях неподалеку от нашего дома и часто проезжал верхом мимо наших ворот, направляясь на танцы в Тураллу. Отец как-то ездил вместе с ним в Балунг и, вернувшись, сказал мне:

- Я сразу заметил, что этот парень не умеет ездить верхом: каждый раз, как соскакивает с лошади, причесывается.

Принц любил твердить о том, что надо уехать в Квинсленд.

- Там можно нажить большие деньги, - повторял он. - В Квинсленде много земли расчистили.

- Верно, - соглашался отец. - Вот Кидмен - человек не скупой. Он и тебе предоставит шесть футов земли после того, как поработаешь на него сорок лет. Пиши, проси у него место.

Артур Робинс, погонщик волов, был родом из Квинсленда. Когда Питер спросил его, почему он уехал оттуда, Робине ответил: "Там живет моя жена", и это объяснение вполне удовлетворило Питера. Потом Питер спросил его, каков он, этот Квинсленд, и тот сказал: "Чертовски скверное место, но все равно так туда и тянет, ничего с собой не поделаешь".

Он был маленького роста, с жесткими, торчащими бакенбардами, между которыми возвышался огромный нос, открытый всем ветрам. Беззащитный нос, красный, весь в рябинах; отец, знавший Артура, как-то сказал, что, видно, нос изготовили сначала, а потом уже приделали к нему Артура.

Питер считал, что Артур похож на вомбата: {Вомбат - сумчатое животное, напоминающее большого сурка. (Прим. перев.)}

- Каждый раз, как его вижу, мне хочется спрятать от него картошку.

Замечания о его внешности не обижали Артура, но стоило сказать слово о его волах, как он немедленно раздражался. Однажды, объясняя трактирщику в Туралле причину своей драки с приятелем, Артур сказал:

- Я молчал, пока он издевался надо мной, но не мог стерпеть, когда он стал ругать моих волов.

Это был проворный, живой человек, любящий повздыхать о том, что "жизнь тяжела". Он произносил эту фразу, вставая после обеда, чтобы возобновить работу, или уходя домой из пивной. Это не была жалоба. Она выражала какую-то длительную усталость, дававшую себя чувствовать, когда Артуру приходилось вновь браться за работу.

Когда Питер остановил лошадей у палаток, обитатели лагеря уже наполнили кружки черным чаем из чайников, висевших над огнем.

- Как дела, Тед? - крикнул Питер, слезая с дрог. И, не ожидая ответа, продолжал: - Ты слыхал, я продал гнедую кобылу?

Тед Уилсон подошел к бревну, держа кружку с чаем в правой руке и сверток с едой в левой.

- Нет, не слыхал.

- Бэри купил ее. Я сначала дал ему на пробу. Ну, эта никогда не подведет.

- Я тоже так думаю, - заметил Тед. - Кобыла хорошая.

- Лучшей у меня не было. Она привезет пьяного домой и всегда будет держаться той стороны дороги, какой надо.

Артур Робинс, который, когда мы вошли, присоединился к обедавшим, пожал плечами и произнес:

- Ну вот, понес! Теперь пойдет рассказывать, как он растил эту кобылу.

Питер добродушно посмотрел на него:

- Как поживаешь, Артур? Уже нагрузил?

- Разумеется. Я ведь из тех ребят, что от дела не бегают. Вот думаю обзавестись упряжкой лошадей и бросить работать.

- Ты так и умрешь в ярме, - добродушно съязвил Питер.

Я не слез с дрог вместе с Питером, замешкавшись в поисках своей кружки, и, когда спустился на землю и направился к группе беседовавших мужчин, они с изумлением уставились на меня.

Тут я вдруг впервые почувствовал свое отличие от других. Это чувство удивило меня. На секунду я в замешательстве остановился. Потом волна гнева поднялась во мне, и я двинулся вперед, быстро и решительно переставляя костыли.

- Кто это с тобой? - спросил Тед, поднимаясь на ноги и рассматривая меня с интересом.

- Это Алан Маршалл, - сказал Питер, - мой товарищ. Иди сюда, Алан! Разживемся у этих ребят какой-нибудь жратвой.

- Здравствуй, Алан! - сказал Принц Прескотт, словно гордясь тем, что давно меня знает.

Потом повернулся к остальным собеседникам, торопясь объяснить им, почему я на костылях.

- Это тот самый парнишка, у которого был детский паралич. Он чуть было не помер. Говорят, он никогда не сможет ходить.

Питер сердито обернулся к нему.

- Какого черта ты болтаешь? - резко спросил он. - Что тебя укусило?

Принц растерялся. Остальные удивленно уставились на рассерженного Питера.

- Что я такого сказал? - спросил Принц, обращаясь к товарищам.

Питер что-то пробурчал. Он взял мою кружку и налил мне чай.

- Ничего особенного. Но больше этого не повторяй.

- Так у тебя нога больная, да? - сказал Тед Уилсон, стараясь разрядить напряжение. - Бабки подкачали, да? - Он улыбнулся мне, и остальные тоже улыбнулись его словам.

- Вот что, - внушительно сказал Питер; он выпрямился, держа мою кружку в руке. - Если храбростью этого парнишки подбить башмаки, им износа не будет.

Я почувствовал себя совсем одиноким среди этих людей, и даже слова Теда Уилсона не могли рассеять этого чувства. Замечание Принца показалось мне глупым, Я был уверен, что снова начну ходить, однако гнев Питера придал словам Принца значение, которого они не заслуживали, и в то же время вызвал во мне подозрение, что, по мнению этих людей, я никогда больше не буду ходить. Мне захотелось очутиться дома, но тут я услышал, что сказал Питер о моей храбрости, и от восторга забыл обо всем услышанном раньше. Питер поднял меня до уровня этих людей - больше того, он вызвал у них уважение ко мне. А в этом я нуждался больше всего.

Я был так благодарен Питеру, что мне захотелось как-то выразить свое чувство. Я старался стоять к нему как можно ближе, а когда резал баранину, которую он сварил накануне, дал ему лучший кусок.

После обеда лесорубы стали грузить дроги Питера, а я отправился побеседовать с Артуром, погонщиком волов, который готовился к отъезду.

Его волы - их было в упряжке шестнадцать штук - стояли спокойно и жевали жвачку, полузакрыв глаза, как будто все их внимание сосредоточилось на работе челюстей.

У каждого из них на шее лежало тяжелое дубовое ярмо, и его закрепленные концы выступали над головой животного. Через кольца, вделанные в середину каждого ярма, была продета цепь, прикрепленная одним концом к дышлу.

Два коренника были короткорогие животные с толстой, сильной шеей и могучим лбом. У остальных волов рога были длинные и острые. Ведущими шли два вола хартфордширской породы, большие и мускулистые, с добрыми, спокойными глазами.

Артур Робинс собирался тронуться в путь. Его огромные дроги стояли нагруженные бревнами.

- Тут больше десяти тонн, - сказал он хвастливо.

На нем был выцветший комбинезон из толстой бумажной ткани и подбитые гвоздями сапоги с железными набойками. Свою замасленную войлочную шляпу Артур украсил полоской зеленой кожи, продернутой сквозь надрезы в тулье.

Он кликнул свою собаку, лежавшую под дрогами.

- Погонщик, который позволяет собаке разгуливать под повозкой, не знает своего дела. Волы этого не любят. Марш назад! - прикрикнул он на пса. - Они начинают лягаться, - объяснил он, подтягивая штаны и застегивая потуже пояс. - Вот, кажется, все и готово.

Он огляделся, проверил, не забыл ли чего-нибудь, и поднял с земли свой кнут с шестифутовым кнутовищем. Потом посмотрел, не стою ли я у него на дороге. Видимо, удовольствие, которое я ощущал, наблюдая за ним, отражалось на моем лице.

Артур опустил кнут и спросил:

- Ты любишь волов, да?

Я ответил утвердительно и, видя, что ему это понравилось, спросил, как их зовут. Он, указывая кнутом поочередно на каждого вола, называл его кличку и рассказывал, какой от него толк в работе.

- Щеголь и Красный - дышловые, понял? У них должна быть толстая, крепкая шея. Эти двое могут одни сдвинуть нагруженные дроги.

В упряжке был один бык - Дымок, и Артур сообщил мне, что хочет избавиться от него.

- Если запрягать вола в паре с быком, вол быстро захиреет, - сказал он доверительным тоном. - Кто говорит, что у быка едкое дыхание, а кто - что запах такой, но вол в конце концов непременно издохнет.

Он подошел поближе, встал поудобнее, согнув одну ногу в колене, и хлопнул меня по груди.

- На свете есть лютые погонщики волов, - произнес он таким тоном, словно впуская меня в свой собственный, заветный мир. - Вот почему я бы предпочел быть лошадью, а не волом. - Он выпрямился и поднял руку. Впрочем, возчики тоже бывают злющие, - Он замолчал, подумал с минуту и добавил яростно, словно выталкивая из себя слова: - И не обращай внимания на то, что сказал Принц. У тебя шея и плечи - как у рабочего вола. Никогда не видел парня, который ходил бы лучше тебя, - Он повернулся, щелкнул кнутом и крикнул: - Щеголь! Красный!

Дышловые медленно, уверенно передвигаясь, встали в упряжку.

- Рыжий! Джек! - Голос его эхом раскатился по холму.

Повинуясь его зову, каждый вол проглотил свою жвачку, и можно было заметить, как комок пережеванной травы скользил по длинному горлу. В их движениях не было торопливости. Они становились в ярмо уверенно и спокойно было видно, что делают они это не из страха.

Когда цепь натянулась и каждый стоял на своем месте, пригнув голову и поджав зад, Артур быстро окинул взглядом двойную линию животных и крикнул:

- Вперед, Щеголь! Вперед, Красный! Вперед, Рыжий!

Шестнадцать волов двинулись, как один, все сильнее налегая на ярмо. Секунду, невзирая на страшное напряжение, упрямые дроги с грузом бревен оставались неподвижными, потом с жалобным скрипом сдвинулись с места, покачиваясь, как пароход на море.

Артур, за которым по пятам следовала собака, шагал рядом с упряжкой, перекинув кнут через плечо. Когда дорога пошла под уклон, перед крутым спуском он поспешно направился к задку дрог и быстро повернул ручку тормоза. Стальные ободья врезались в огромные эвкалиптовые блоки тормоза, и громыхающие дроги издали резкий, болезненный стон. Этот звук пронесся над холмами, отдаваясь тоскливым эхом в долине, и вспугнул стаю черных какаду. Они пролетели над моей головой, сильно хлопая крыльями, и их печальный крик слился с полным муки скрипом тормозов в грустную жалобу, звучавшую до тех пор, пока птицы не скрылись за лесистым гребнем холма, а дроги не достигли долины.

Назад Оглавление Далее