Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
Информация по реабилитации инвалида - колясочника, спинальника и др.

Библиотека Библиотека

Глава 18

Каждый день после школы Джо выгонял уток и гусей своей матери на пруд за четверть мили от дома и каждый вечер пригонял их обратно. Они двигались неровной белой шеренгой впереди Джо, оживленные, нетерпеливые, предвкушая предстоящее удовольствие. Миновав последние деревья, они прибавляли шагу и начинали крякать, а Джо усаживался на траву.

Я почти всегда сопровождал его. Мы сидели рядом, с интересом наблюдая, как утки, опустив грудку, уходили в воду, потом скользили по поверхности пруда, а мелкие волны слегка ударяли и покачивали их. Доплыв до середины, они потягивались, хлопали крыльями, затем вновь усаживались на воду, с удовлетворением двигая хвостом и всем телом, прежде чем пуститься на поиски улиток и личинок, населявших пруд.

Джо полагал, что в пруду можно найти все, что угодно, но я этого не думал.

- Никогда нельзя сказать наверное, что там есть! - задумчиво говорил Джо.

В ветреные дни мы сажали целые команды муравьев в банки из-под консервов и отправляли их в дальнее плавание через пруд, иногда мы сами пускались вброд вдоль берега, разыскивая тритонов, этих странных, похожих на креветки существ с двигающимися жабрами.

Джо знал о тритонах много интересного.

- Они очень нежные, - говорил он. - Сразу умирают, если посадить их в бутылку.

Меня интересовало, куда же они деваются, когда пруд высыхает.

- А бог их знает! - говорил Джо.

Пока утки наслаждались, мы бродили по зарослям, разыскивая птиц, а если дело было весной, лазили на деревья за яйцами.

Я любил взбираться на деревья. Все, в чем я видел вызов своим силам, возбуждало меня, и я пытался совершать то, что Джо, которому не надо было доказывать свою физическую выносливость, вовсе не был расположен делать.

Лазая по деревьям, я пользовался только руками - ноги мои были почти бесполезны. Когда я подтягивался с ветки на ветку, "плохая" нога беспомощно болталась, а на "хорошую" можно было только опираться, пока руки схватывали верхнюю ветку.

Я боялся высоты, но преодолевал страх, избегая смотреть вниз, если в этом не было прямой необходимости.

Я не мог, как другие мальчишки, по-обезьяньи карабкаться по стволу, но умел на одних руках подниматься по веревке. Если нижние ветви дерева были слишком высоки для меня, Джо перебрасывал веревку через одну из них, и я подтягивался на руках до первого сука.

Если я взбирался на дерево в ту пору, когда сороки откладывали яйца, Джо обычно стоял под деревом и предостерегающе кричал, когда птицы готовились напасть на меня. Я карабкался по качающейся на ветру ветви, прижимая к ней лицо, и медленно подползал через развилины по буграм отставшей коры к темному круглому пятну, выделяющемуся на фоне неба среди листвы. Услышав крик Джо: "Берегись, вот она!" - я останавливался и, держась одной рукой, начинал отчаянно размахивать другой над своей головой, ожидая шума крыльев, резкого щелканья клюва и затем удара ветра в лицо, когда сорока вновь взлетала ввысь.

Если можно следить за птицами, не упуская их из поля зрения, когда они, скользя, ныряют вниз, - еще полбеды; тогда при их приближении нетрудно ударить их, и они сразу улетают, быстро взмахивая крыльями, успев лишь с яростью клюнуть тебя в руку; зато если ты находишься к ним спиной и руки нужны, чтобы держаться, то птице ничего не стоит сильно ударить тебя клювом или крыльями.

Когда это со мной: случалось, снизу раздавался полный тревоги голос Джо:

- Она тебя ударила?

- Да.

- Куда?

- В голову, сбоку.

- Кровь идет?

- Не знаю. Подожди, я ухвачусь покрепче и посмотрю.

Через минуту, освободив одну руку, я ощупывал ноющую голову и затем осматривал пальцы.

- Идет! - кричал я Джо, довольный и в то же время испуганный.

- Черт! Но тебе уже немного осталось. Не больше ярда... Вытянись... Чуть дальше... Нет... Немного вправо... Готово!

Я засовывал теплое яйцо в рот, спускался вниз, и мы, сблизив головы, рассматривали его на моей ладони.

Иногда я срывался, но обычно нижние ветви смягчали падение, и я никогда не ушибался сильно.

Однажды, взбираясь на дерево вместе с Джо, я, намереваясь схватиться за сук, промахнулся и ухватился за ногу Джо. Джо попытался освободиться, но я вцепился в него как клещ, и мы оба, ударяясь о ветви, полетели вниз и так и упали вместе на усыпанную корой землю, поцарапанные, но целые и невредимые.

Этот случай произвел большое впечатление на Джо. Вспоминая о нем, он часто говорил:

- Я никогда не забуду тот проклятый день, когда ты схватил меня за ногу и не хотел отпускать. Зачем ты это сделал? Ведь я кричал: "Отпусти!"

Я не мог дать ему удовлетворительного ответа, хотя чувствовал, что был вправе держаться за Джо.

- Не понимаю, - замечал он в раздумье, - тебе нельзя довериться, когда лезешь на дерево. Провались я на месте, если это неправда.

Джо постепенно научился относиться философски к тому, что во время наших совместных прогулок я часто падал. Как только я летел лицом вниз, или валился на бок, прежде чем растянуться во весь рост, или хлопался со всего размаха на спину, Джо усаживался и как ни в чем не бывало продолжал разговор, зная, что в течение некоторого времени я останусь лежать.

Я почти всегда чувствовал усталость, и падение являлось для меня предлогом отдохнуть. Лежа на земле, я брал сучок и копался им среди стеблей трав, разыскивая букашек или наблюдая за муравьями, торопливо снующими в туннелях под листьями.

Мы словно не замечали того, что я упал. Это не имело никакого значения, так как входило в процесс моей ходьбы.

- Остаешься жив - и это главное, - однажды заметил Джо, когда мы обсуждали, как и почему я падаю.

Когда я падал "плохо", Джо все равно быстро усаживался на землю. Он не спешил мне на помощь, если я не звал его, - этой ошибки он не совершал никогда. Пока я катался от боли по траве, он бросал на меня лишь один взгляд, потом решительно отводил глаза в сторону и говорил:

- Здорово!

Через минуту, когда я уже лежал спокойно, он снова смотрел на меня и спрашивал:

- Ну как? Пойдем дальше?

О моих падениях он говорил так, как говорят о своем скоте фермеры, когда во время засухи лошади и коровы падают и издыхают на сожженной земле.

- Еще одна корова свалилась, - говорят они. И Джо порой, когда мой отец спрашивал его обо мне, отвечал:

- Он свалился около ручья, а потом не падал, пока мы не дошли до самых камней.

Это был год большой засухи, и мы с Джо впервые по-настоящему узнали страх, боль и страдания, с которыми раньше никогда не сталкивались. Исходя из собственного опыта, мы считали, что мир - место приятное. Солнце никогда не бывало жестоким, и бог заботился о коровах и лошадях. Если животные страдали, то только по вине человека: в этом мы были твердо уверены. Мы часто размышляли о том, что стали бы делать на месте коровы или лошади, и всегда решали, что перескакивали бы одну за другой все изгороди, пока не очутились бы в таком месте, где вдруг одни только заросли и ни одного человека; там мы жили бы счастливо до самого конца и умерли бы, покоясь на мягкой зеленой траве в тени деревьев.

Засуха началась из-за того, что осенью не было дождей. Зимой, когда они пошли, земля оказалась слишком холодной, семена не дали ростков, а многолетние травы были все съедены до корней голодным скотом. Весна выдалась сухая, и, когда настало лето, на пастбищах, обычно покрытых зеленой травой, ветер поднимал тучи пыли.

Стада коров и лошадей, оставленных владельцами пастись у широких дорог, опоясывающих округу, бродили по окрестностям в поисках корма. Ломая заборы, они проникали на выгоны, еще более оголенные, чем дороги, чтобы сорвать засохшую былинку или ветку кустарника.

Фермеры не имели возможности прокормить старых лошадей, давно отправленных на покой в дальние выгоны, и не находя в себе мужества пристрелить животных, ставших неотъемлемой частью фермы, выпускали их на дорогу, предоставляя им самим находить корм. Фермеры покупали для них жетоны и считали свой долг выполненным.

Местные власти разрешили пасти на дорогах только скот с медными жетонами на шее; каждый жетон стоил двадцать пять шиллингов и давал право целый год пасти животное у дорог.

Летними ночами, когда лошади и коровы шли па водопой к придорожному водоему, позвякивание цепочек, которыми прикреплялись жетоны, слышалось издалека. Вдоль дорог, разветвлявшихся от места водопоя на протяжении многих миль, бродили небольшие стада коров и табуны лошадей; животные обнюхивали пыльную землю в поисках корней, съедали сухой конский навоз, оставшийся на дороге после лошадей, кормленных сечкой. Каждое стадо держалось обособленно, всегда двигаясь по одним и тем же дорогам, всегда обшаривая одни и те же лужайки. По мере того как засуха продолжалась и жара делалась все более невыносимой, стада и табуны становились все малочисленное. Каждый день слабейшие спотыкались и падали, а другие обходили облако пыли, указывавшее на тщетные усилия животного подняться; оставшиеся в живых все шли и шли, медленно волоча ноги, опустив головы, пока жажда не заставляла их повернуть и снова пуститься в долгий обратный путь к месту водопоя.

Вдоль дорог, по которым двигался скот, на ветвях эвкалиптов покачивались сороки, разевая клювы; вороны, завидя умирающее животное, собирались стаями, каркая и кружась; и над всем этим, над лишенной травы землей, застилая горизонт, висела угрожающая завеса лесного пожара, стоял запах горящих эвкалиптовых листьев.

Каждое утро фермеры обходили свои выгоны, поднимая упавших животных.

- Я потерял еще трех прошлой ночью, - говорил отцу проходящий мимо фермер. - Сегодня, верно, еще пара свалится.

Целые стада молочного скота погибали на арендованных выгонах. Коровы лежали на боку, и земля у их копыт была вся в серпообразных выбоинах свидетельство тщетных попыток животных подняться. День за днем под палящим солнцем они силились встать... а пыль висела над ними и растворялась в воздухе. И далеко за выгоном слышалось их тяжелое дыхание и глубокие вздохи, порой тихие стоны.

Фермеры, надеясь на дождь, ожидая чуда, которое спасет их, так и оставляли животных лежать по многу дней. Когда уже видно было, что корова вот-вот умрет, хозяин ударами убивал ее и переходил к более выносливым животным, которые делали тщетные попытки встать, то и дело поднимая и снова роняя тяжелую голову, широко открывая немигающие глаза.

Фермеры обвязывали этих коров веревками, поднимали их с помощью лошадей, подпирали с боков досками, поддерживали их в вертикальном положении своими сильными плечами, пока животное не оправлялось настолько, чтобы стоять самостоятельно и прожить еще день.

Мужчины, прислонившись к воротам, глядели на пылающие солнечные закаты, а за спиной у них стояли открытые настежь сараи с пустыми кормушками; за постройками на выгонах чернела оголенная земля. В часы, когда привозили письма и газеты, фермеры собирались у здания почты, рассказывали друг другу о своих потерях, обсуждали, как достать денег, чтобы купить сена, как продержаться до дождей.

Отец переживал трудные дни. Он как раз объезжал несколько лошадей миссис Карузерс, и они находились у нас все время. Миссис Карузерс присылала сечку для прокорма животных. Раз в неделю Питер Финли оставлял четыре мешка у наших ворот; отец брал пригоршню сечки, пересыпал из одной руки в другую, выдувая ртом солому, пока на ладони не оставалась маленькая горстка овса. Чем больше оказывалось овса, тем довольнее был отец...

- Хороший корм, - говорил он.

Наполняя из мешка ведра, сделанные из керосиновых бидонов, он просыпал много сечки на пол сарая. Каждый вечер приходил отец Джо с кухонной щеткой и сумкой для отрубей, тщательно сметал всю сечку с пола и уносил домой. Он старался хоть как-нибудь прокормить свою корову и лошадь. Сечка стоила фунт стерлингов за мешок, да и то достать ее было трудно, а отец Джо получал всего один фунт в неделю и, конечно, не мог покупать корм по такой цене. Джо ходил в заросли за травой, росшей на болотах, но болота высыхали, и трава вскоре исчезла.

Мы с Джо все время говорили о лошадях, которые лежали на земле. Мы терзали себя мучительными описаниями медленных смертей на выгонах, в зарослях, везде вокруг нас.

По какой-то необъяснимой причине смерть животных на выгонах не действовала на нас так удручающе, как смерть бродячего скота. Лошади и коровы на дорогах казались нам одинокими, покинутыми, обреченными на смерть, тогда как животные на выгонах имели хозяев, которые заботились о них.

Душными летними вечерами, когда небо долго после захода солнца оставалось красным, мы с Джо отправлялись к водоему у дороги смотреть, как животные шли на водопой. Лошади появлялись раз в двое суток, так как могли прожить два дня без воды, коровы приходили каждый вечер, но постепенно они умирали неподалеку от места водопоя, потому что они были не в состоянии заходить так далеко, как лошади.

Однажды вечером мы сидели, наблюдая закат и ожидая лошадей. Дорога шла прямо, между высокими деревьями, потом по открытому полю и исчезала за пригорком. На пригорке высились засохшие эвкалипты, силуэты их четко вырисовывались на фоне багрового неба. Самые сильные ветры не могли привести в движение их мертвые ветви, никакая весна не в силах была покрыть их листьями. Они стояли в мертвой неподвижности, указывая костлявыми пальцами на багровое небо. Вскоре из-за пригорка, на котором застыли эвкалипты, появились лошади; поравнявшись с деревьями, они направились в нашу сторону, позвякивая шейными цепочками, цокая копытами о камни.

Их было около двадцати - старых и молодых; они шли спотыкаясь, опустив голову. Но вот они почуяли воду и, приободрившись, затрусили рысцой. Теперь они старались держаться подальше друг от друга: одна лошадь, споткнувшись, могла увлечь за собой и других, а если они падали, то больше не поднимались.

Ни одна из этих лошадей не ложилась уже многие месяцы. Часть из них шла ровной рысью, некоторые неуклюже раскачивались на ходу, но каждая старалась сохранять расстояние между собой и другими.

Завидя водоем, они заржали и побежали быстрее. Вдруг гнедая кобыла, у которой крестец торчал так, что мне казалось, он вот-вот прорвет ее сухую кожу, а все ребра можно было пересчитать, остановилась и зашаталась. Ноги ее подогнулись... Она не споткнулась, нет, - она рухнула, вытянувшись слегка вперед, ударившись мордой о землю, и уже потом перекатилась на бок.

С минуту она лежала неподвижно, затем сделала отчаянную попытку подняться. Она встала на передние ноги, чтобы подняться совсем, напряглась, силясь поставить и задние, но они подкосились, и лошадь опять упала на бок. Мы побежали к ней, а она подняла голову и посмотрела в сторону воды. И когда мы стояли рядом с ней, лошадь продолжала глядеть все туда же.

- Слушай! - закричал я Джо. - Мы должны поднять ее! Ей нужно только напиться, и она оправится. Посмотри на ее бока. Она высохла, как кость. Возьмем ее за голову.

Джо встал рядом со мной. Мы подсунули руки под шею лошади и попытались поднять ее, но она лежала неподвижно и тяжело дышала.

- Пусть отдохнет немного, - посоветовал Джо. - Может, тогда она встанет.

Мы стояли рядом с ней в сгущающихся сумерках и ни за что не хотели примириться с тем, что она должна умереть. Мы были взволнованы и раздражены безвыходностью положения. Нам хотелось уйти домой, но мы боялись расстаться: тогда каждый остался бы в одиночество и мучился бы, думая, как она умирает тут в темноте.

Вдруг я схватил ее за голову. Джо ударил по крупу. Мы начали на нее кричать. Она попробовала было встать, потом снова упала. Тяжелый стон вырвался из ее груди, и голова лошади опустилась на землю.

Мы не могли этого выдержать.

- Куда всех черти унесли! - сердито закричал Джо, глядя по сторонам на пустынную дорогу, как бы ожидая, что вот-вот появятся дюжие фермеры с веревками и бросятся к нам на помощь.

- Надо напоить ее, - сказал я в отчаянии. - Пойдем за ведром.

- Я схожу, - сказал Джо. - Жди меня здесь. Где оно?

- В сарае, где корм.

Джо побежал к нашему дому, а я сел на землю возле лошади. Было слышно, как жужжат комары и гудят, пролетая, большие жуки. Летучие мыши шуршали над деревьями. Остальные лошади напились и медленно прошли гуськом мимо меня, направляясь к какому-то далекому месту, где еще торчали клочья травы. Это были живые скелеты, обтянутые шкурой, и, когда они шли мимо, до меня донесся запах их дыхания - затхлый запах плесени.

Джо принес ведро, и мы наполнили его у водоема, и оно оказалось слишком тяжелым, и Джо один не мог справиться, так что мне пришлось ему помогать. несли ведро рывками по ярду зараз. Схватившись вместе за ручку, мы, размахнувшись, ставили его на ярд вперед, потом, поравнявшись с ведром, снова переставляли его; повторив это движение раз двенадцать, мы подошли к кобыле.

Мы слышали, как она заржала от жажды при нашем приближении. Когда мы поставили перед ней ведро, она погрузила голову глубоко в воду и начала втягивать ее в себя с такой силой, что уровень воды вокруг ее морды стал быстро падать, и через минуту ведро было пустым. Мы принесли ей еще одно, она осушила и его, потом еще... Тут я совсем лишился сил. Я упал и не смог встать. Я лежал около лошади в полном изнеможении.

- Черт возьми! Того и гляди, мне придется таскать воду для тебя, сказал Джо.

Он сел подле меня и стал смотреть на звезды; долго сидел он так, молча и не двигаясь. В тишине мне слышно было лишь глубокое, болезненное дыхание лошади.

Назад Оглавление Далее

Популярные материалы Популярные материалы