Логотип сайта aupam.ru
Информация по реабилитации инвалида - колясочника, спинальника и др.

Творчество Творчество

Глава девятая | Все радости жизни

Глава девятая

1.

Камаевы приехали в деревню первым автобусом, нагруженные двумя увесистыми сумками. Посуду нужную прихватили, кое-какой инструмент, продукты, рабочую одежду. Все самое необходимое, а набралось. От остановки шли быстро и по привычке, и от нетерпения поскорее приняться за дело и наверстать упущенное. Второго или третьего июля позвонили из горисполкома и попросили почитать лекции по брачному законодательству на кустовых семинарах вновь избранных депутатов сельских Советов. Первые три дня отпуска пришлось проколесить по району в «газике» горисполкома. Теперь только вырвались.

Покупке дачи Раиса Петровна противилась всю зиму:

— Саша, зачем тебе это надо? В квартире тесно, да?

— Просторно, — посмеивался он, — но скучно. Ни дров поколоть, ни воды принести, ни в огороде покопаться. А без физического труда человек становится ленивым, у него мускулы дрябнут. Ты задумывалась над тем, почему горожане держат столько собак? Говорят, Рябинин заразил своими «Верными друзьями» и Троепольский — Белым Бимом. Че-пу-ха! Люди заводят догов и бульдогов, чтобы те их выгуливали. И не смейся — я дело говорю.

Сколько таких перепалок было, но Раиса Петровна с первого разговора, когда Александр Максимович еще издалека начал наводить ее на нужную мысль, поняла, что возражения будут бесполезны и только раззадорят его. Так и случилось. Добившись согласия жены, он не стал медлить, и приобрели они покосившуюся развалюху с вросшими в землю воротами. Когда смотрели эту «хоромину», Раиса Петровна не поскупилась на краски: дом придется поднимать, баньку ремонтировать или строить новую, ворота менять, печь перекладывать, веранду делать — не разместиться всем в одной комнате.

— Все успеем, Рая, какие наши годы, — весело пообещал Александр Максимович.

Раисе Петровне пришлось утешиться тем, что дом недалеко от автобусной остановки, на тихой улице, соседи хорошие. В общем-то тоже немало для такой ответственной покупки. Кое-что провернули до отпуска — по вечерам и в выходные дни. Работали всей семьей: и покрасили потолок, оклеили стены обоями, все выскоблили и вымыли. Теперь решили приготовиться к ремонту бани. Очистка двора не входила в планы, но как удержаться, если ходишь по нему и спотыкаешься. Час поработали — и двор будто просторнее стал. Вымахавшие едва ли не в рост человека травы, накопившийся годами мусор — все вынесено в дальний угол огорода.

— Ну вот, — подвел Александр Максимович итог, — одно полезное дело закончили.

— Не совсем. Надо в огороде вдоль забора траву убрать и дорожку к колодцу расчистить, — возразила Раиса Петровна.

— Раз плюнуть! — бодро заверил жену Александр Максимович.

— Смеешься? Подожди, я тебя до вечера еще умотаю. Не будешь похохатывать.

— Буду, Раечка, буду. Я сегодня счастливый! Я сегодня до дела дорвался! Хм, когда-то я тебя Раечкой про себя называл, а теперь и вслух могу. Отчего бы это, а?

— Оттого, Саша, что избаловала я тебя. Трудись давай — ишь устроил перерыв за разговорами.

Едва расчистили дорожки, Раиса Петровна скомандовала:

— Пойдем приберем за воротами.

Он рассмеялся:

— С тобой не заскучаешь!

— Тебе двигаться хотелось — вот и забочусь.

Бревна и доски шофер привез без них и свалил как попало. Потянули одно бревно — не подается. Другое — тоже.

— Подожди, Саша, лом принесу.

— Так справимся.

— Справишься тут, — Раиса Петровна убежала за ломом, а когда вернулась, одно бревно было поставлено на попа. Александр Максимович небрежно придерживал его и довольно улыбался. Раиса Петровна ахнула: — Ну и силен у меня мужик! Ну и силен! Да как ты его вытащил-то?

— Глаза боятся — руки делают. Понесли? Вот видишь, как у нас хорошо получается, а ты хотела меня, как Полухина, в четырех стенах заточить.

Старого знакомого, Петра Николаевича Полухина, они навестили неделю назад. Вспомнили вдруг, что пропал человек, нигде не показывается, и решили узнать, в чем дело. Узнали…

До войны Петр Полухин плотничал и успел столько домов поставить, что и не сосчитать. «У Петра глаз верный и руки золотые», — говорили люди. И правильно: так одно бревно к другому подгонит, так раму вставит, что и конопатить не надо. Уважали Петра Полухина и за тихий, ровный характер, за то, что крепко держал слово. Через месяц после начала войны призвали Полухина в армию и — на фронт, через Ладогу, на Карельский перешеек, где еще до него вгрызлись в землю солдаты, чтобы стоять здесь до сорок четвертого года. Ему не повезло. Недели три всего и повоевал. Рванул рядом снаряд, взрывная волна хлестнула по глазам, швырнула на землю, и наступил для Петра Полухина полный мрак.

В госпитале, уже за кольцом блокады, продиктовал сестре письмо, рассказал жене о своем положении, спросил, примет ли его. Если нет, будет проситься в дом инвалидов. «Не надо об этом, — возразила сестра. — Как не примет? Вы еще молодой и красивый». Полухин комплимент мимо ушей пропустил и еще раз сказал, чтобы написала все в точности. В войну почта не спешила. Показалось Полухину, что год прошел, пока получил ответ. Прослушал его, попросил перечитать и догадался, что сестра ни о недуге его, ни о доме инвалидов ни словечка не царапнула. Второе послание сочинял с солдатом. Оно пришло домой через две недели после возвращения Полухина. Приняла Мария мужа, поплакала, поголосила, но приняла, куда денешься.

Быстро вернулся из армии Петр Полухин. Пять месяцев всего и отсутствовал. Радоваться бы ему, что снаряд не разнес его в клочья, что жена верной осталась и сын родился, а хмур Полухин и невесел. Какая к черту радость, когда стал для семьи обузой, ходить самостоятельно и то не может. Раньше, бывало, калитка не закрывалась, шли к нему днем и ночью: «Петр Николаевич, пособи! Петр Николаевич, пойдем посмотрим, как лучше сделать!» Теперь только Мария калиткой хлопает. Сидит, курит целыми днями Полухин, прикидывает, как жить дальше. А толку от дум этих! Нет глаз и не будет, без них и руками делать нечего, разве что цигарки свертывать и хлеб в рот отправлять, женой заработанный.

Однако со временем душевное смятение преодолел, а через несколько лет и вовсе удивил людей. Рядом со старой избушкой дом начал рубить Петр Полухин, большой — три окна на улицу! Не верили вначале, толпами приходили, хвалили и удивлялись. Надоело отвечать на вопросы, слушать досужие советы, изменил распорядок дня: днем отсыпался, ночью строил. Сам стены срубил, потолок и пол настелил, косяки подогнал. Чтобы делать рамы, станок специальный придумал, и собрали ему такой станок любопытные и отзывчивые мастера. Построил и возгордился, уважение к себе почувствовал. С пылу-жару колодец выкопал и оборудовал, забор новый поставил — и пошло-поехало, все сам стал делать.

А получил новую квартиру, въехал в нее и нигде больше не появлялся. Зачем? Туалет под боком, ванна тоже. Раньше вышел во двор и задержался, дело какое ни есть нашел. Пошел покурить — и снова подышал чистым воздухом. Теперь тоже можно курить на улице, да стесняется. В своем доме его никто не видел, а тут два этажа окна распахнули. Лучше уж не показывать свою убогость. Так решил Петр Николаевич, и не могли Камаевы убедить его в том, что нельзя себя заживо хоронить в квартире.

— Рая, может, на него Симонову «натравить»? Она кого хочешь расшевелит.

— Не знаю, Саша… Я думала врача попросить.

— Что врач? Он психологию слепых не знает… — Камаев замолчал, прислушиваясь.

По улице кто-то шел. Кажется, сосед, его тезка Александр Данилович… Он.

— Здорово, работнички! Когда пожаловали?

— Здравствуй, Александр Данилович! Утром. Ты еще спал.

— Ха! Я поднялся, когда ты девятый сон смотрел. Баньку думаешь строить?

— Где там строить? Подлатать маленько. У тебя печника нет ли хорошего на примете?

— Есть. Только легонький больно.

— Тогда не надо. Своего позову. Тихий он, правда, но печка — дело серьезное, пусть тихо, лишь бы не лихо, чтобы не переделывать потом.

— Оно так… Матки-то сгнили. Новые есть ли у тебя?

— Железные поставлю. Из труб.

— Железные?!

— А что? Стукнусь, так не сломаются.

— Все смеешься, сосед?

— Не совсем. Вставай с корточек-то. Пойдем на крылечко.

— Пойдем… А ты как узнал, что я на корточках сидел?

— Так не молоденький. Косточки-то пощелкивают.

— Не молоденький, верно. На пенсии уже. Перед уборкой вот попросили помочь, так борта наращиваю. Вчера задержался после обеда, заведующий мастерской на меня рот и открыл. Я выслушал его, кепку козырьком назад и пошел. У него голос сразу растаял. Вернись, говорит, Данилыч, я пошутил. Я ему: я тоже пошутил. На том и помирились. Хорошо быть пенсионером: улыбаешься, кому хочешь, здороваешься, кто сердцу мил… А ты что-то все сам и сам. Неуж и бревнышки один таскал.

— Со мной, — вступила в разговор Раиса Петровна, — а от досок отстранил. Ты, говорит, споткнешься и ногу сломаешь, что я тогда буду делать?

— А сам не боится упасть? — поинтересовался сосед.

— Так я осторожно хожу, а она носится.

— Сдается мне, что как ни осторожничай… Доведись до меня, я бы и в своем доме дверь не нашарил.

— Это так кажется, а помучишься — всему научишься.

— Вы бы посмотрели, как он дрова колет! — похвалила мужа Раиса Петровна.

— Что? Дрова?!

— По две машины за зиму сжигали когда-то, и колол все сам до последнего сучочка. Сын Юра в шестом уже учился, когда однажды выскочил на улицу со слезами на глазах; «Папа, дай топор! И больше колоть не будешь — я сам большой!» Отстранил!

— И пилить можешь? — полюбопытствовал сосед.

Александр Максимович рассмеялся:

— Пилить меня тетка Анна с пеленок приучила. Я, конечно, криво веду, а она сердится: «Куда гнешь, окаянный! У, чтоб тебе повылазило!» Да ты не удивляйся. Я с детства слепой и ко всему привык, а вот перед твоим приходом мы Нину Петровну Симонову вспоминали. Она уже после войны, взрослой, зрение потеряла — опрокинула на себя кастрюлю с супом. Из школы пришлось уйти, поработала несколько лет заведующей детским садом, а в сорок девятом году пришлось поехать в Одессу к Филатову. Пробыла там полтора месяца, и глазной бог сказал: «Атрофия необратима. Если хотите сохранить остаток зрения — никакой работы, никаких нервных потрясений и никаких лекарств!» Вот тут она и приуныла: учительница, всю жизнь с книгами, а теперь ни заголовок прочитать, ни строчки написать. «Это не самое страшное, — сказал я, когда пришла за советом. — Научитесь читать по Брайлю». — «Филатов мне то же говорил, а у меня один объем брайлевской книги дрожь вызывает. Да и не научиться мне». Показал ей, как это делается, рассказал о приемах чтения и письма — овладела тем, и другим, ожила и стала ходить по квартирам учить читать и писать других слепых, а потом несколько лет даже председателем нашей первичной организации ВОС работала. Вот так!

— Саша, ты еще о Капустиной расскажи и о Бородиной, — попросила Раиса Петровна.

— Могу для просвещения Александра Даниловича, — охотно согласился он, — Александра Семеновна Бородина совершенно слепая, а сама огород полет, картошку окучивает да еще и корову держит. В доме у нее такой порядок, что Рая все мечтает там экскурсии для зрячих женщин устраивать, чтобы поучились. А Евдокия Васильевна Капустина! В возрасте была, когда грамотой овладела (Симонова ее и научила), и с тех пор дня без книжки не живет. На машинке шьет!

Сосед почесал затылок:

— Да… А как же она машинку заправляет, нитку вдевает?

— Темный ты человек, Александр Данилович, — расхохотался Камаев, — Тащи нитку и иголку. При тебе вдену.

— Век живи, век учись… Другой бы кто рассказал, не поверил… Спасибо за беседу! Побежал обедать, чтобы снова кепку козырьком назад не крутить.

— И я пойду готовить, — спохватилась Раиса Петровна.

2.

Пообедали быстро.

— Хорошо покормила, питательно! — похвалил Александр Максимович жену и примостился на диване.

Через минуту в домике раздалось тихое посапывание. Раиса Петровна усмехнулась, быстро вымыла посуду и присела к мужу:

— Камаев, ты спать сюда приехал? Вставай-ка давай!

— Неужели заснул? — тут же вскочил он.

— Ты в этом сомневаешься? Чем займешься?

— Пойду печку разбирать.

— А я посмотрю, что под полом делается. Пошли, Камаев, хватит вылеживаться. Вот тебе рубашка, платок на голову, а то потом волосы не промоешь.

Александр Максимович пошел в баню, нащупал печь, трубу, похвалил про себя сына — самые верхние кирпичи были им сняты, громоздиться наверх не надо. Взялся за первый, расшевелил, вытащил. За вторым потянулся и не заметил, как несколько часов пролетело. От работы оторвал бодрый голос соседа:

— Максимыч! Рабочий день закончился. Шабашить пора!

— Я в отпуске, на меня трудовое законодательство не распространяется. Что, уже пять?

— Половина шестого. Ты куришь ли? — поинтересовался Александр Данилович.

— Бросил.

— Вон как! А долго ли курил?

— Да двадцать семь лет.

— Ого! Здоровье пошатнулось или газет начитался?

— Слово дал, что «завяжу» к рождению внука. Пришлось сдержать.

— А что, Александр Максимович, — задал сосед очередной прощупывающий вопрос, едва Раиса Петровна ушла в дом, — ты, поди, и водку не пьешь?

— Пью, Александр Данилович, по праздникам, как без нее обойдешься, если друзья нагрянут…

— Это не то, — вздохнул сосед-пенсионер, — я хотел сообразить с тобой… В нашей части улицы и стопку положить на лоб не с кем. Ну ладно, бывай, коли так. Пойду хозяйством заниматься.

— И я потружусь, «пока видно», — пообещал Александр Максимович.

Александр Данилович хотел было возразить; зачем ему свет, если не видит, но вовремя понял шутку и только хмыкнул.

Отношения с соседями сложились хорошие. Увидели они в новеньких не дачников, которым лишь бы выпить да закусить, на солнышке среди бела дня пожариться, а под стать им тружеников. Сельский житель таких уважает. Возьми при нем лопату, топор ли или просто из колодца ведро воды добудь, он тут же поймет, на что ты способен, и характеристику на тебя нарисует.

Александр Максимович продолжал разбирать печь. Дело привычное. Давно уже, когда сын не старше внука был, задумал он по примеру Полухина (тот его и подбил) строить дом, просторный, под круглой крышей, и чтобы помимо всего прочего были в нем комната для Юры и кабинет для самого. Родственники — а тогда еще все многочисленные братья и сестры отца были живы — вначале посмеивались:

— Куда тебе! Рабочих найдешь, и мы поможем, но ведь, хозяйский глаз все равно нужен. Живи пока, а когда-нибудь и квартиру с теплой уборной получишь.

Но он загорелся:

— Буду строить! Жена — «за», ее слово для меня закон, а законы я привык уважать. У нее, кстати, и глаза есть… Если что не по уму сделаете, «бюро» собирать будем, наказывать.

Сруб был почти закончен, плотники наседали, чтобы ямы под фундамент быстрее готовил, а никто за эту тяжелую работу не брался, да и без нее порядком в долги влезли, и решил он сам копать траншею. Попросил, правда, сделать разметку и натянуть по бокам проволоку. И выкопал длинными весенними вечерами любопытным на удивление и себе в удовольствие и ликовал как маленький, что успел к сроку и что похвалили его за качественную работу плотники. Его возможности они оценили быстро, и потом только и слышалось: «Хозяин, тащи доски сюда!», «Пока мы тут, ты рамы, рамы давай в дом вноси!», «Мох достал, хозяин? Волоки к этой вот стене — конопатить будем. Да пошевеливайся туды твою…» Чего он тогда не переделал, какие тяжести не перетаскал, но больше всего замаялся с печью. Никак не шла — дымила, а не грела строптивая иностранная голландка. Три раза перекладывал ее печник, а «хозяин» столько же раз разбирал, очищал кирпичи от засохшего уже раствора, аккуратно, под руку мастеру, складывал, готовил и таскал, под руку же, новый раствор да угощал папиросами. Все работы прошел. Банная печурка — это что! Александр Максимович быстро добрался до проржавевшего котла, поднатужился, вытащил его во двор, чтобы не запнуться ненароком.

Вернулся в баню — кирпич к кирпичу продолжала расти стопка.

Назад Оглавление Далее