Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
 
Информация по реабилитации инвалида - колясочника, спинальника и др.
 
 
 
Меню   Раздел Творчество   Реклама
         
 
Поиск
 

Мой баннер
 
Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
 
Статистика
 
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
 

Тайная жизнь растений. Сын У Ли

Тайная жизнь растений

Тайная жизнь растений. Сын У Ли. Перед вами роман-размышление о смысле жизни, о природе человека, о парадоксальном сочетании низменного и возвышенного, животного и духовного, одновременно подразумевающих и исключающих друг друга. Люди и растения. Ветвистые деревья, кустарники, благоуханные цветы и душистые травы — у каждого растения своя судьба, свой характер, свое предназначение, но все они одно целое. Так и люди. Роман повествует о судьбе, о выборе человека, о страстях, живущих в каждом из нас, и, конечно, о любви — огромной, всепоглощающей, о любви, которая делает человека самим собой. В романе философские аллегории искусно переплетаются с детективным сюжетом — каждый герой хранит свою тайну, и все секреты постепенно раскрываются в ходе повествования.

 

Оглавление

 

Послесловие автора

 

1

Я был полностью погружен в свои мысли, когда она спросила:

— Что смешного?

Проститутка с накрашенными блестящей помадой губами удивленно смотрела на меня. Особа в плотно обтягивающих фигуру шортах была не очень приветлива. «Разборчивый больно попался», — казалось, было написано на ее скривившемся лице. Однако ее настроение интересовало меня в последнюю очередь. Только пришло в голову, что помада ей совсем не идет, но я решил не ехать дальше.

Я сидел на водительском месте, глядя на проститутку в приоткрытое окно. Она наклонилась ко мне, демонстративно отклячивая зад. Правда, она зря старалась, потому что из машины я вряд ли мог его оценить. Зато у меня был шанс отлично разглядеть ее большую грудь под свободной майкой. Я открыто пялился на нее во время разговора. Мне показалось, она знала свои сильные стороны и специально наклонялась, чтобы я мог вволю полюбоваться ее сиськами, а если так, то не разочаровывать же ее. Я спросил, какого она роста, сколько ей лет, может ли она смыть косметику, потом потребовал, чтобы она повернулась спиной и отошла на несколько шагов. Дамочка отвечала, что ее рост сто шестьдесят сантиметров и что ей двадцать два года; с игривой улыбкой заметила, что не понимает, какого черта она должна смывать косметику, но раз у меня такие фантазии, нет причин мне отказывать; и что уважаемый клиент не кобылу выбирает, так что нечего со всех сторон ее осматривать, а просьбу отойти на несколько шагов она вообще проигнорировала.

Я тогда вспомнил сцену из одного фильма. Это было так нелепо в тот момент, что мне вдруг стало смешно. Губы сами скривились в улыбке.

Где я смотрел тот фильм? По-моему, это был поздний сеанс в пригородном кинотеатре, где я время от времени ночевал, когда несколько лет назад ушел из дома. Фильм очень известного иранского режиссера. Потом я узнал его имя, от него веяло экзотикой — Аббас Киаростами. Я пришел в кинотеатр не ради фильма, и мне было все равно, что там происходит на экране. Слышал, правда, что кино «качественное», — ну что ж, пусть его смотрят «качественные» люди. Вон те, которые сидят в зале вместе со мной. Честно говоря, не понял я ажиотажа с этим фильмом, что там такого непревзойденного? Устроившись поудобнее в кресле, я пытался заснуть. Но в голове был целый ворох разных мыслей, которые приносит с собой ночь после насыщенного, полного треволнений дня. Заснуть никак не удавалось, и я долго смотрел на экран, не особенно, правда, сосредотачиваясь на событиях фильма.

Он не был ни захватывающим, ни страшным, ни смешным. Ни приключений, ни ужасов, ни шуток — мне кино показалось скучным. Хотя его вряд ли можно было отнести к разряду пресных, бездарных картин, которые не оставляют после себя никакого впечатления. Что-то отпечаталось тогда в моем перегруженном беспорядочными мыслями сознании. Бог знает почему, это «что-то» прочно обосновалось там и теперь вдруг всплыло в памяти в самое неподходящее время.

У героя фильма назойливый, упрямый взгляд, он едет на старой машине в поисках того, кто согласится похоронить его после задуманного им самоубийства.

«Ну, так что, будем или нет?» — Услышав раздраженный голос проститутки, я внезапно подумал, что похож на этого героя, и усмехнулся своим мыслям. Будто специально подражая ему, я медленно ехал и искал. Я так же, как и он, хотел найти кого-то, кто поможет мне. Он, наверно, искал целый день. А, может быть, и несколько дней. Я, правда, искал не так долго. Когда я выезжал из дома, только начинало смеркаться, с тех пор прошло часа два. Около сорока минут назад я приехал на эту улицу. И до сих пор занимался тем, что медленно ездил туда-сюда, разглядывая женщин, которые проходили мимо машины или стояли, прислонившись к уличным столбам, и разговаривал с ними.

Для меня было загадкой, почему герой фильма не выглядел подавленным. Он был так спокоен, так внимателен, как будто это не потенциальный самоубийца, а добросовестный служащий фирмы, который поглощен выполнением ответственного задания. Интересно, я тоже так выгляжу? Если посмотреть со стороны, я тоже похож на сотрудника какой-нибудь компании, который честно делает свою работу?

Моя усмешка была единственным возможным ответом на эти вопросы. Где уж тут ответить, да и надо ли? Печалиться мне не о чем, правда, гордиться тоже нечем — надо сделать, что должно, вот и все. Моя собеседница не могла читать мысли, и я не считал нужным объяснять ей, что значила моя улыбка. Ни к чему было с ней откровенничать, да и вряд ли я мог бы сейчас внятно сформулировать то, что проносилось в моем мозгу.

— Как думаешь, что мне нужно? — с той же ухмылкой спросил я.

Совершенно сбитая с толку дамочка уставилась на меня. Любопытство на ее лице сменилось раздражением.

— Будем или нет? — в третий раз спросила она.

Будем или нет? Это был ее вопрос. Она настойчиво добивалась от меня ответа, как будто это был единственно возможный выбор, как будто кроме этих двух вариантов не существовало никаких других. Если не брать во внимание небольшую кучку софистов, излюбленным делом которых было все усложнять, можно сказать, что для огромного большинства людей все в мире крайне просто и ясно. Гамлет был виртуозом простоты, правда, это далось ему ценой страданий. «Быть или не быть?» — спросил он. И в этом вопрос? Только в этом? Разве все может быть так просто?

Мне было интересно, насколько твердым было решение героя «Вкуса вишни» (так назывался тот фильм, «Вкус вишни») покончить с собой. Быть или не быть? А может быть, он искал кого-то, кто принял бы за него это решение? Может быть, поэтому ему для выполнения его замысла нужен был помощник? Я стал лучше понимать, что к чему в фильме, когда подумал, что герой так тщательно ведет поиски не только для того, чтобы оттянуть время, — он ищет человека, которому сможет доверить свою судьбу. Человека, который бы стал для него судьей, выносящим приговор. Казнить или помиловать. В герое нет обреченности, ведь вероятность того, что он скоро умрет, — от силы пятьдесят процентов. Может быть, режиссер хотел таким образом показать, что те, кто принимают решение уйти из жизни, не делают этого в одиночку?

Но мне грустить нечего. Я же не ищу судью, который будет выносить мне приговор. Я просто выбираю кого-то, кто поможет удовлетворить желание. Причем даже не мое. Всякие там терзания и обреченность не для меня. Так что стоит отбросить эти пустые размышления.

Я долго колебался, как человек, которому впервые выпало принимать трудное решение, и, наконец, кивнул на соседнее сиденье:

— Садись.

Едва заметно улыбнувшись, она села в машину. У нее все написано на лице. Меня тошнило от ее пошлости. Хотя я понимал, что она сейчас испытывает своеобразную гордость. Пусть и неосознанно, но она гордилась своим «профессионализмом». Я не чувствовал себя обязанным выяснять подробности. Молча опустил окно и поехал. Фонари на обочинах дороги проносились мимо, как падающие звезды.

Как только мы съехали с оживленной улицы, дамочка вдруг принялась болтать без умолку.

— Смешные вы, парни, ох уж эти ваши фокусы! — начала она. Положила ногу на ногу. При этом ее и без того короткие шорты задрались еще выше и обнажили пухлые бедра. Ее туфли на высоких каблуках были все выпачканы в земле. Жалко, если замарает машину, но я решил ничего ей не говорить. Трескотня продолжалась.

— Ну, вот вы приходите, и понятно, что вам надо, так что привередничать-то? Почему по-простому все не сделать? Вы думаете, вы один такой? Да восемь из десяти мужиков так себя ведут. Нам-то что, нас выбрали — хочешь, не хочешь, а идешь, но ведь смешно. Думаете, вы тогда не как животные? А что в этом такого-то, даже если и как животные? — Тут она посмотрела на меня. Видимо, ожидала, что я буду поддакивать, но я молчал. — Как животные, ну и что? Люди вообще животные, что уж тут, — подытожила она без моей помощи.

— Хватит болтать всякую чушь и смывай-ка свой боевой раскрас, — проворчал я. От ее умозаключений мне стало не по себе.

Дамочка вздрогнула, как от неожиданной оплеухи, и некоторое время в полном шоке искоса поглядывала на меня, гадая, что у меня на уме, потом, пытаясь оправиться от удивления, грубо спросила:

— С какой это радости смывать?

Меня раздражало, что она все время заставляла меня говорить.

— Сказал, умойся, значит умойся. И серьги эти сними, что за дешевка.

В моем голосе ясно читались раздражение и угроза.

— Смех, да и только. Можно подумать, я твоя девушка, — зубоскалила она.

Я попросил ее не волноваться на этот счет, так как подобное сравнение веселило меня не меньше, чем ее.

— Ну, а что тогда допекать меня своими просьбами? — ядовито проговорила она, едва заметно качая ногой. И почему я ее «допекаю», что тут ответить?

Только одна девушка занимала все мои мысли. Когда я ездил по той улице, а точнее — с того самого момента, как решил ездить за проститутками, образ только одной девушки царил в моей голове, поэтому меня задели слова этой балаболки. Естественно, никто не мог знать, что у меня на душе, но я смутился.

— Я час колесил по вашей улице. И, конечно, я искал женщину, это само собой. Женщин там полно. Не думай, есть и покрасивее тебя. И почему я все-таки тебя выбрал?

От моего вопроса веяло унижением. Но, к счастью или к несчастью, задеть ее чувства было довольно трудно.

— Ну что, я пришлась дяденьке по душе. Может, прибалдел от такого богатства? — проговорила она с глупой улыбкой и повернулась ко мне, выпячивая свою большую грудь. Я не улыбнулся и не повернул головы в ее сторону. Не знаю, насколько она была права. Фигура у нее была привлекательная. Но, выбирая девушку, я и не вспоминал о своих предпочтениях. Нравятся мне такие, как она, или нет, было неважно.

Я достал из кармана пиджака конверт с деньгами и протянул ей.

— Это что, все мне? — с безразличным выражением лица она приняла конверт, но то, что она там увидела, казалось, тронуло ее. Пусть думает, что хочет, мне нет никакого дела до ее чувств. Я еще раз потребовал, чтобы она смыла косметику и сняла серьги. И прибавил, что я плачу деньги, а она должна понимать, что это значит.

— Да все понятно. Не впервой.

Она сняла серьги и принялась стирать с лица краску салфеткой. «Да, чего только не добьешься при помощи денег», — думал я, украдкой наблюдая, как из-под слоя белил появляется ее настоящее лицо.

Мы приехали еще до того, как она успела стереть косметику. Дорога заняла всего минут двадцать пять. Разноцветные огни центральных магазинов тонули в темноте и спокойствии ночных улиц. Только машины проносились туда-сюда, а так, вокруг не было ни души. Приехав на место, я вышел из салона автомобиля и почувствовал запах травы. Надо же, всего около получаса назад мы еще ехали по деловому центру. Деревня недалеко от города.

Казалось, что картинка в виде трех волнистых линий, изображающих пар от горячей воды, и надпись «Эдем» висели в воздухе. Мрачновато — я сразу вспомнил призраков из фильма ужасов, но моя спутница, похоже, была другого мнения. Это, в общем-то, к лучшему. Она была очень простая и очень глупая — я был убежден, что не ошибся, выбрав ее.

— Какой выдумщик, — гнусаво протянула она и взяла меня за руку. Я высвободил руку и пошел к «Эдему». Она последовала за мной на расстоянии шага. Видимо, она решила, что я стесняюсь. Ее нелепый смех это подтверждал. Она заблуждалась. Но я делал вид, что ничего не замечаю.

В приемной я получил ключ от комнаты.

2

Дамочка пыхтела от возмущения. Но я не чувствовал себя виноватым. Хоть она и упрекала меня в обмане, никакого обмана не было. Я ей не врал. Я не обещал ей, что буду с ней спать. Да, выбрал ее я, но это не значит, что я обязательно собираюсь заниматься с ней всякой ерундой. У меня и мысли не было винить себя в том, что она не так все поняла. Ей не за что обзывать меня жуликом. Вот если бы я ей денег не дал, тогда может быть, а так я ей заплатил заранее, причем достаточную, чтобы тронуть ее чувства, сумму. Она голосила, что это беспредел, но я считал, что она просто кочевряжится, обвиняя меня во всех смертных грехах.

В негодовании она было ринулась из номера, но я схватил ее за волосы и сильно ударил по щеке, потом втащил обратно, считая, что я вполне могу так поступать с ней. Допустим, мои действия были слишком агрессивными, но я был уверен в своей правоте. Только зашли, а она уже обратно за дверь! А мы разве так договаривались? Она не ожидала, что я пойду за ней и, тем более, что буду применять силу, поэтому сильно струсила и теперь не знала, что ей делать. Неизвестно где, в тихом окраинном мотеле, с незнакомым мужчиной, от которого непонятно, чего ждать, — было видно, что ей стало страшно.

— Мы так не договаривались, — сказала она, держась рукой за щеку. В ее голосе не осталось ничего от прежней храбрости. Теперь вместо наглости в нем была только попытка вызвать жалость. Но я не чувствовал к ней никакого сострадания.

— А я тебе вообще чего-то обещал? О чем это мы с тобой договаривались? — спросил я, собирая с пола ее выдранные волосы.

Чуть не плача, она ответила, что я ей не сказал, что везу ее к другому человеку.

— Я тебе говорил, что буду с тобой спать? Ну-ка, припомни? Говорил? — фыркнул я в ответ.

Испуганная женщина растеряла всю свою самоуверенность.

— Да нет, но… — начала было она, но замолчала с умоляющим видом.

— Кончай скулить и заходи. Если не хочешь тоже без ног остаться. — Она поняла, что я не шучу. Если я угрожал кому-то, то всегда отвечал за свои слова. Я сразу понял, что она простая, такая же простая как и глупая, такая же простая и глупая, как и трусливая, такая же простая, глупая и трусливая, как и наивная, и я не ошибся в своих оценках. Она со страхом посмотрела на мой все еще сжатый кулак и пошла в номер, бормоча себе что-то под нос.

Брату ампутировали ноги пять лет назад. Я тогда не жил дома. Я готов был шататься где угодно, только бы подальше от семьи, и однажды ушел совсем. Я увидел брата без ног год назад. Тогда я еще не собирался возвращаться домой. Был праздник сбора урожая, я сидел в пустом офисе и вдруг почувствовал какое-то незнакомое прежде волнение, с которым не мог справиться. «А не съездить ли в родные места?» — подумалось мне. Я почувствовал себя одиноким и не смог сдержать несущий обломки воспоминаний поток чувств, которому я столько времени не давал прорваться, мне захотелось увидеть родных — чтобы там ни было, а ведь это моя семья. Если бы я не встретил по дороге пастора из церкви, куда ходила мать, и не услышал бы от него, что случилось с братом, я бы, может, так и не решился зайти в свой дом. Если бы я не увидел брата без ног, если бы увиденное не всколыхнуло во мне воспоминания о прошлом, если бы мне не приснился тот странный сон, я бы, наверно, опять ушел из дома.

Это случилось на третий день после моего возвращения домой. Мне снилось, что я захожу в темноту. Я не могу различить ничего в дюйме от себя, я иду вперед и мне кажется, что я куда-то проваливаюсь. Чем дальше я иду, тем темнее вокруг. Мне кажется, что я иду в тумане, с трудом передвигаюсь по слякоти, продираюсь через тину. Каждый шаг дается все тяжелее. Потом, кажется, я завяз. Едва удается вытащить одну ногу, как другая еще больше вязнет в темноте. Оглядываюсь, чтобы посмотреть, нет ли дороги назад, но там тоже ничего, кроме густого липкого мрака.

— Есть тут кто-нибудь? — кричу я в отчаянии, но ответить, конечно, некому.

А дальше началось самое страшное. Я уже почти высвобождаю ногу из вязкой жижи, как вдруг понимаю, что под моим торсом ничего нет. Я холодею от ужаса. У меня нет одной ноги. Перевожу взгляд на вторую ногу. Ее тоже нет. Я кричу, обезумев от страха. Ору что есть мочи, так громко, что мой голос прорывается сквозь пространство сна. И тут рядом со мной появляется человек, я не могу разглядеть в темноте его лица, и мне кажется, что он тоже пришел в мой сон снаружи, из яви.

— Это твои ноги?

Он держит ноги в руках. Ноги выглядят мускулистыми, здоровыми и крепкими. Не знаю, каким усилием сознания, но я вдруг понял, что это ноги моего брата. И что человек, который держит ноги и лица которого не видно в темноте, несомненно, мой брат. Но, чтобы окончательно убедиться в этом, я должен увидеть его лицо. В тот момент, когда я, наконец, разглядел, что передо мной стоит именно брат, у него в руках уже ничего нет. Я опять кричу. Мой голос прорывается через сон наружу… И тут я проснулся.

Проснувшись, я в первую очередь ощупал свои ноги, потом побежал в комнату к брату и лег рядом с ним. Вот тогда-то я почувствовал, что уже никогда не смогу оставить его и уйти.

3

Но это совсем не значило, что я так сразу решился посвятить ему всего себя и пожертвовать ради него всей жизнью. Тут нечем было гордиться, но и стыдиться, думаю, тоже было нечего — на героя я не тянул. Однако меня душила жалость к родителям. Мать целыми днями где-то пропадала, а отец молчал. Поливать деревья и траву в саду — вот и все его дела. Я практически не слышал, чтобы отец разговаривал. У матери как-то вырвалось, что после того, что случилось с братом, отец как будто лишился дара речи. На долю родителей достались лишь воспоминания о прошлом, почему-то пробуждающие в них угрызения совести, да дети, не оправдавшие надежд. Я не мог стать таким же, каким раньше был брат, не мог взять на себя его роль. Малодушие сбивало с ног и не давало подняться.

Вдобавок ко всему я стал принимать участие в это жутком мероприятии, которое было задумано, чтобы помочь брату удовлетворять его страсти. Это было грустно и отвратительно. Как нелепо, что ставший инвалидом человек испытывал все те же физиологические потребности, что и раньше, как возмутителен тот извращенный способ, который он вынужден был использовать для их удовлетворения, как больно было видеть любовь матери, которая на руках носила собственного сына в район красных фонарей. Я не мог жить так, как будто ничего не происходило. Может быть, смог бы, если бы не увидел все своими глазами, но после того, как я стал всему свидетелем, я уже не мог оставаться в стороне.

Это случилось как-то вечером. Я поужинал и сидел перед телевизором, как вдруг в комнату вошла мать, неся брата на спине. Отец в своей комнате играл сам с собой в корейские шашки. Если прислушаться, можно было уловить доносившийся до гостиной стук шашек о доску. Хотя мне необязательно было специально сосредотачиваться на нем. Отец постоянно стучал своими шашками, мне это было привычно, и я слышал этот звук просто потому что знал, — он есть.

Сидящий на спине у матери брат раздраженно говорил ей что-то: «…Ну, мне это не нравится». Они сели на диван, откуда он то и дело посматривал на меня, и, если наши взгляды встречались, тут же отворачивался. Через некоторое время он успокоился и уткнулся лицом матери в спину — как будто на что-то согласился. Широкие пустые штанины его брюк болтались над полом.

— Куда собираетесь? — безразлично спросил я.

Брат не ответил, мать тоже ничего не сказала. От них как будто исходила настойчивая просьба больше не интересоваться, куда же они идут, и я не стал. Мать посадила брата на заднее сиденье машины, сама села за руль. Обычно она просила меня возить их, а в этот раз — нет, мне это показалось странным. Я не мог избавиться от ощущения, что от меня что-то скрывают. И поехал за ними на такси.

Я понятия не имел, куда и зачем они могут ехать, поэтому моему удивлению не было предела, когда машина матери остановилась на «лотосовом рынке». Не знаю почему, но у нас уже давно повелось называть «лотосовым рынком» район проституток. Перед невысокими зданиями, отделенными от улицы полосатыми перегородками, через которые ничего не было видно, в свете красных ламп сидели, покачивая ногами, практически голые женщины, многие, как и подобает проституткам, нарочито нахально жевали жвачку и зазывали к себе проходящих мимо мужчин. Что здесь делала моя мать, было совершенно непонятно. Да еще и с братом.

Мать, неся на себе брата, который уткнулся лицом ей в спину, зашла в один из плотно прижатых друг к другу домишек. Пытавшийся зарыться лицом в спину матери сын выглядел невероятно жалко, она же шла куда-то твердой, уверенной походкой. Эта уверенность говорила сама за себя — она была здесь не в первый раз. Проститутки, которые только что сидели, жуя жвачку и зазывно покачивая ногами, с неподдающимся описанию выражением на лицах расступались перед матерью с сыном, давая им дорогу, — очевидно, они знали эту странную пару.

Казалось, что больше всех удивлен здесь я. Как плохой актер, который вышел на сцену без репетиции, я не знал, что мне делать. Я шел мимо стоящих в ряд проституток и заглядывал им в лица, но не для того, чтобы понять, о чем они думают, — какая-то глупая неуверенность в себе заставляла меня ловить их горячие взгляды, мне было интересно, смотрят эти девушки на меня или нет. В их глазах влечение смешивалось с отвращением — я чувствовал, как будто погружаюсь в омут безнадежности и боли.

У меня в голове все перемешалось, и я заспешил прочь. В самом конце улицы одна из женщин вдруг подошла и схватила меня за руку.

— Повеселимся? Не пожалеешь.

Я вырвался и тихо спросил:

— Что это за пожилая женщина сейчас прошла вон туда?

Она тут же поняла, о ком я.

— А, которая сына несла? Видок еще тот, правда? Ну, вышла у них там история. Да забудь, пойдем лучше со мной. Устроим свидание.

Она опять потянула меня за руку, явно не собираясь ничего рассказывать. Я настаивал, что хочу узнать о тех людях больше. На ее лице появилось удивление, она как будто не понимала, чего мне нужно. Во-первых, меня интересовало часто ли они приходят сюда. «Время от времени», — ответила проститутка, а потом, как будто разговаривая сама с собой, она растроганно пробормотала:

— Жалко их. Молодец она, что приводит сына. Это ему в армии так досталось. Что-то случилось там… А она, смотри, как заботится о сыне. Бывают же такие матери, а?

Я опять высвободился из ее рук и пошел прочь от «лотосового рынка». К горлу подкатывала тошнота. «Бывают же такие матери!» — кричало все внутри меня. Да не могут матери так делать! Мне казалось, что от этого внутреннего крика у меня разорвется сердце.

Я прошелся немного пешком. По дороге я зашел в маленькое придорожное кафе и залпом выпил там рюмку. Мне хотелось опьянеть — чем скорее, тем лучше, но, как назло, в голове наоборот прояснилось. Даже чуть-чуть захмелеть не получалось. В конце концов я зачем-то опять пошел на «лотосовый рынок». Мать все это время стояла у того дома.

Она стояла с закрытыми глазами, прислонившись головой к стеклянной двери, — знакомая картина. Когда я пытался сдавать вступительные экзамены, мама так же стояла у железных ворот института и молилась за меня.

Два раза она меня так поддержала. И с радостью сделала бы это еще сколько угодно раз. Но больше шанса не выпало. Потому что я перелез через забор, окружавший цементное сооружение в тихой деревне на севере провинции Кенги, и дал деру из так называемой «военной академии» — учебного заведения, по суровости правил и жестокости нравов больше напоминавшее армию или тюрьму: еда, сон, свободное время, занятия — каждый твой шаг полностью контролировался, такой подход позиционировали, как творческий и новаторский, но мне все это казалось адом, я ощущал себя не как абитуриент, который готовится здесь к вступительным экзаменам, а как заключенный; терпеть все это мне было не под силу, и я удрал. Это был мой первый побег от семьи.

О чем молится мать, стоя тут, пока ее изуродованный сын удовлетворяет свою похоть? Какую молитву разрешает ей творить ее бог? Никакой бог не услышит такую молитву, поэтому и ее молитва, и все ее мысли — сплошная ложь. Я начинал презирать ее. Я подошел к ней почти вплотную и сказал:

— Мама!

Мне самому показалось, будто я услышал рычание дикого зверя.

Она открыла глаза, отняла голову от двери, подалась в ту сторону, откуда раздался мой голос, — ее движения, как кадры замедленной съемки входили в мое сознание, чтобы запечатлеться там навсегда. Мне не забыть ее лицо, полное изумления, когда она, обернувшись, увидела меня. Это было лицо человека, который увидел то, чего не может быть. Хотя человеком, увидевшим невозможное, на самом деле был я. Мне следовало изумляться, а не ей. Однако мама была тертым калачом (это не мое определение: все, кто знал нас, говорили, что дом держится исключительно на ее деловых качествах, — это было правдой, и никто с этим не спорил) и мастерски совладала с эмоциями.

— И ты пришел, — невозмутимо прокомментировала она, как будто мы договаривались здесь встретиться. Наверно, ее самообладание сыграло свою роль — мне и правда показалось, будто был уговор о встрече, а я просто позабыл о нем.

— Хотя если бы ты не приходил, было бы лучше, — прибавила мать, глядя куда-то вдаль.

По ее реакции можно было подумать, что она ждала моего появления здесь. Она решительным голосом сказала, что брат уже должен выйти, и велела мне уходить. В ее словах слышалась строгость, с которой она последнее время ко мне не обращалась.

— Мама! — Я не собирался плакать, но в моем голосе звучали слезы.

— Не знаю, как ты сюда попал, и не хвалю тебя за это. Но если ты сейчас не уйдешь, то совершишь еще большую ошибку. Уходи немедленно.

Мама закрыла глаза и отвернулась от меня.

В этот момент стеклянная дверь приоткрылась и наружу выглянула молодая девушка. Сообщив, что они уже закончили, она ушла обратно внутрь. Мама открыла глаза и повернула голову ко мне. Она была преисполнена решимости. «Уходи сейчас же». Она прогоняла меня. Решительно поблескивающие глаза ее говорили мне, что я не должен быть здесь, когда брат появится на улице. Я почувствовал, что и сама она ни за что не сможет войти внутрь, чтобы забрать брата, если я не уйду.

Я хотел сделать так, как она просила. Я думал, что должен уйти. Я думал, что если сделаю это сейчас, то смогу еще видеть мать, смогу еще видеть брата. Но внутри меня сидел зверь, который не хотел ничего слушать. Здравый смысл пасует перед импульсом. Как будто стремясь доказать это, мое тело действовало словно само по себе. Я прошел мимо матери и толкнул дверь. Импульс опережает рассудок. Как будто желая привести довод в пользу этого, я зашел внутрь, не давая матери остановить меня. Внутри Два раза она меня так поддержала. И с радостью сделала бы это еще сколько угодно раз. Но больше шанса не выпало. Потому что я перелез через забор, окружавший цементное сооружение в тихой деревне на севере провинции Кенги, и дал деру из так называемой «военной академии» — учебного заведения, по суровости правил и жестокости нравов больше напоминавшее армию или тюрьму: еда, сон, свободное время, занятия — каждый твой шаг полностью контролировался, такой подход позиционировали, как творческий и новаторский, но мне все это казалось адом, я ощущал себя не как абитуриент, который готовится здесь к вступительным экзаменам, а как заключенный; терпеть все это мне было не под силу, и я удрал. Это был мой первый побег от семьи.

О чем молится мать, стоя тут, пока ее изуродованный сын удовлетворяет свою похоть? Какую молитву разрешает ей творить ее бог? Никакой бог не услышит такую молитву, поэтому и ее молитва, и все ее мысли — сплошная ложь. Я начинал презирать ее. Я подошел к ней почти вплотную и сказал:

— Мама!

Мне самому показалось, будто я услышал рычание дикого зверя.

Она открыла глаза, отняла голову от двери, подалась в ту сторону, откуда раздался мой голос, — ее движения, как кадры замедленной съемки входили в мое сознание, чтобы запечатлеться там навсегда. Мне не забыть ее лицо, полное изумления, когда она, обернувшись, увидела меня. Это было лицо человека, который увидел то, чего не может быть. Хотя человеком, увидевшим невозможное, на самом деле был я. Мне следовало изумляться, а не ей. Однако мама была тертым калачом (это не мое определение: все, кто знал нас, говорили, что дом держится исключительно на ее деловых качествах, — это было правдой, и никто с этим не спорил) и мастерски совладала с эмоциями.

— И ты пришел, — невозмутимо прокомментировала она, как будто мы договаривались здесь встретиться. Наверно, ее самообладание сыграло свою роль — мне и правда показалось, будто был уговор о встрече, а я просто позабыл о нем.

— Хотя если бы ты не приходил, было бы лучше, — прибавила мать, глядя куда-то вдаль.

По ее реакции можно было подумать, что она ждала моего появления здесь. Она решительным голосом сказала, что брат уже должен выйти, и велела мне уходить. В ее словах слышалась строгость, с которой она последнее время ко мне не обращалась.

— Мама! — Я не собирался плакать, но в моем голосе звучали слезы.

— Не знаю, как ты сюда попал, и не хвалю тебя за это. Но если ты сейчас не уйдешь, то совершишь еще большую ошибку. Уходи немедленно.

Мама закрыла глаза и отвернулась от меня.

В этот момент стеклянная дверь приоткрылась и наружу выглянула молодая девушка. Сообщив, что они уже закончили, она ушла обратно внутрь. Мама открыла глаза и повернула голову ко мне. Она была преисполнена решимости. «Уходи сейчас же». Она прогоняла меня. Решительно поблескивающие глаза ее говорили мне, что я не должен быть здесь, когда брат появится на улице. Я почувствовал, что и сама она ни за что не сможет войти внутрь, чтобы забрать брата, если я не уйду.

Я хотел сделать так, как она просила. Я думал, что должен уйти. Я думал, что если сделаю это сейчас, то смогу еще видеть мать, смогу еще видеть брата. Но внутри меня сидел зверь, который не хотел ничего слушать. Здравый смысл пасует перед импульсом. Как будто стремясь доказать это, мое тело действовало словно само по себе. Я прошел мимо матери и толкнул дверь. Импульс опережает рассудок. Как будто желая привести довод в пользу этого, я зашел внутрь, не давая матери остановить меня. Внутри три или четыре неказистых, обитых фанерой двери вели в комнаты — настолько узкие, что непонятно было, как в такой может поместится даже кровать. Я резко толкнул ближайшую ко мне дверь, удостоверился, что кровать внутри была; на ней, отвернувшись лицом к стене, лежал мужчина — маленького роста, скрюченный, он был похож на личинку тутового шелкопряда.

Я набросился на него. Повернув к себе, схватил за грудки и заставил смотреть прямо на меня. Я был необузданным, рычащим, свирепым животным. На глазах у брата выступили слезы, а лицо как будто посерело, но я не обращал на это внимания. Держа его за грудки, я принялся трясти его. Я плакал. От волнения я не мог произнести ни одного связного предложения, начинал говорить и тут же прерывался. Перемежая несвязную речь грубыми ругательствами, я кричал, чтобы он посмотрел на себя, — ведь это же отвратительно, ведь есть же человеческое достоинство, и вообще лучше бы он умер, лучше бы умер, и его бы совсем не было. Обрывочные фразы мешались с рыданиями.

Даже не знаю, чем бы все это закончилось, если бы меня не оттащила вбежавшая в комнату мать. Она изо всех сил начала хлестать меня по щекам. Похоже, она знала — лучшее, что может усмирить исступление и звериную ярость, это решительный, точный удар. Я уткнулся матери в грудь и зарыдал. Она не отталкивала меня, но и не обнимала. Может быть, она тоже плакала. У меня не хватило духа поднять голову, поэтому я не знал наверняка.

4

То, что я пошел за матерью на «лотосовый рынок» и стал там всему свидетелем, не было случайностью. Я выполнял заказ. Все это было похоже на шутку. Хотя не уверен. Мне приходило в голову, что лучше бы и правда это все было чьей-то шуткой. Но даже если и так, сыграна эта шутка была так жестоко и хладнокровно, что я предчувствовал опасного соперника в том, кто ее придумал.

Я ходил за матерью как тень. Это было абсурдом, но я и вправду так делал. С некоторых пор следить за каждым ее движением стало моей работой. Да-да, это не было простым любопытством или психическим отклонением. Это был мой бизнес.

Клиент инкогнито дал мне задание следить за ней. Это было нелепо. Я уже был готов спросить, не ошибка ли это, точно ли речь шла о моей матери? Причем было бы одинаково странно если бы я задал этот вопрос и если бы не задал его. Когда мне позвонили, у меня мелькнула мысль, что все это шутка кого-то из знакомых, но я быстро разуверился в этом. В разговоре повисла небольшая пауза, во время которой я лихорадочно пытался сообразить, чей это голос; потом я спросил, откуда этот человек узнал о нашем офисе. «Наш офис» не был офисом в привычном смысле слова, и я был единственным его сотрудником. Пять месяцев тому назад я начал свое дело — установил у себя в комнате телефон, напечатал рекламные листовки и разбросал их повсюду. Когда я начал осознавать, что невозможно и дальше бить баклуши, посредническая деятельность — первое и единственное, что пришло мне в голову. В тот период, что я не жил дома, довольно продолжительное время я работал за ночлег в фирме под названием «Посредник». По долгу службы я был частым гостем в ЗАГСах, социальных службах, на вокзалах, и такая работа как нельзя лучше подходила мне, ведь я сам фактически был бездомным и чувствовал себя среди маргиналов как рыба в воде. Кроме того, такая работа подходила мне потому что для нее не требовалось специальное помещение, ведь в большинстве случаев я общался с клиентами по телефону. Итак, у меня был некоторый опыт, придававший уверенности в себе. Приняв решение начать свое дело, я тут же установил у себя в комнате телефон, придумал название для фирмы — «Пчела и муравей» — сам восхитился тому, как здорово я это придумал, и сделал себе визитные карточки с соответствующим названию фирмы содержанием.

Демонстрация визиток семье стала своеобразной церемонией открытия моей фирмы. Мама сразу спросила, может ли дело принести достаточно денег, но было видно, что она горячо поддерживает меня в намерении заработать, брат ворчал, мол, почему я выбрал именно посредничество, а отцу было все равно, как, собственно, и всегда. Наверное, если бы я привел в дом какую-нибудь девицу без роду, без племени и с парой-тройкой детей на руках, ему и то было бы все равно.

Вот так я начал свое дело — его масштабы не позволяли надеяться на большой объем заказов, поэтому я вынужден был браться за любые задания. Но все-таки. Следить за собственной матерью было делом в высшей степени странным. Человек не может знать всего — говорят, это даже к лучшему, потому что именно непредсказуемость делает жизнь стоящей штукой, но, мне кажется, бывают исключения, когда следует знать все. Вполне естественно, что я в первую очередь заинтересовался тем, кто же заказчик такого странного задания для меня. Терзаясь сомнениями, я спросил, откуда он узнал о моем офисе.

Он помолчал немного и ответил, что узнал обо мне из «Голубя». Так назывался один из рекламных проспектов, которые жители столичного региона получали бесплатно. Я и правда размещал там рекламу. Вначале я сам клеил листовки с моей рекламой на стенах лестниц в многолюдных торговых центрах, на телефонных столбах и в общественных туалетах, но тех, кто прибегал к моим услугам, было слишком мало. Поэтому, заработав немного денег, я решил разместить рекламу в столичном рекламном проспекте. Хотя я не возлагал на это больших надежд — работая в «Посреднике», я уже имел дело с подобными изданиями и знал, что такая реклама тоже была не особенно действенной. Вот уж не думал, что получу подобный заказ, — следить за человеком. Хотя если бы объектом слежки не была моя собственная мать, это было бы вполне стандартное задание.

Я спросил его, в каких отношениях он состоит с женщиной, за которой просит следить, явно дав понять, что меня интересует, кто он. Мой собеседник поинтересовался, обязательно ли должен меня в это посвящать. Ну вот, каждый раз одно и то же. Особенно с теми, кто заказывал слежку за другими людьми. В подобных случаях клиенты хотят, чтобы все делалось втайне. Тот, кто хочет выведать чужие секреты, больше всего боится открыть свои. Я понимал это как никто другой, и не мог настаивать, чтобы клиент рассказывал о себе. В противном случае он, возможно, просто бросил бы трубку, и на этом все бы кончилось. Я не получил бы значительной суммы денег, на которую рассчитывал, и не узнал бы, кто этот человек, что просил меня следить за матерью. Допустить этого я не мог.

Я ответил, что сведения о клиенте мне бы очень помогли, но тут же успокоил его, что не рассказывать о себе — его право. Он молчал, лишая меня возможности попытаться выжать из него хоть какую-нибудь информацию, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как спросить его о времени и месте встречи, и о той форме, в которой он бы хотел получать отчеты о ходе дела. Клиент сказал, что будет сам мне звонить время от времени, чтобы узнавать новости. После мы выяснили вопрос об оплате, и я продиктовал ему номер своего счета. Потом предупредил, что выйдет недешево, так как я включал в сумму дополнительную оплату за риск, но он как будто не услышал этого. Моим условием было, чтобы каждую неделю он перечислял мне на счет определенную часть оговоренной суммы, — он пообещал.

— Только после того, как первая часть денег придет на счет, я начну шевелиться, — по-деловому окончил я разговор и повесил трубку.

Деньги он перечислил практически сразу и, таким образом, стал моим клиентом. Из-за этого таинственного человека я поехал на «лотосовый рынок» и был свидетелем той шокирующей сцены. Я был в ужасном состоянии. Когда он вечером того же дня позвонил мне, я чувствовал себя так, как будто совершил преступление. Я был очень груб с ним.

— Да кто ты такой? Зачем тебе все это? Чего ты добиваешься?

Он не отвечал. Это еще больше взбесило меня, и я заявил, что не собираюсь больше на него работать. Он усмехнулся. Я не уверен в этом, но мне так показалось. Договор нельзя просто взять и уничтожить, возразил он.

— Вы получили деньги. Вы должны сделать свою работу.

Таким был его ответ.

Я больше не мог сдерживаться и начал на него кричать, но он уже повесил трубку.

5

После всего того, что произошло на «лотосовом рынке», неделю у нас дома было тихо. Даже слишком тихо, как будто все разом потеряли дар речи. Мы старались не смотреть друг другу в глаза. Мать, как всегда, рано утром уходила, а я спал допоздна. Женщина, которая работала у нас по дому в отсутствие матери, готовила еду, я наскоро хватал что-нибудь и спешил уйти. Иногда у меня были дела, иногда нет. Я уходил в любом случае. И возвращался за полночь. Я не хотел видеть брата. Хотя я приходил поздно, никто меня не встречал. Да мне это было и не нужно. Ключи от входной двери всегда лежали в кармане.

Раздеваясь в прихожей, я замечал, что не все в доме спят. Уж брат-то точно никогда не ложился в это время. Проходя мимо его двери, я слышал, как он стучал по клавиатуре компьютера. Он все время что-то там печатал. Но дверь всегда была плотно затворена, поэтому я не мог узнать, что именно. Каждый из нас имел свою отдельную комнату и ревностно относился к своему личному пространству. Ни один из нас не заходил к другому и не ждал никого у себя. Только мама иногда нарушала это правило. А вообще мы жили как посторонние люди. Зато не было никаких ссор и неудобств.

Прошла неделя, и как-то поздно вечером состоялся мой разговор с матерью. Начала она. Мама сидела в коридоре с выключенным светом. Как обычно, когда я вставил ключ в скважину входной двери, было уже очень поздно. Я собирался быстро прошмыгнуть к себе, но тут из темноты раздался голос матери: «Присядь-ка вот сюда». Она, очевидно, ждала меня. Я сел на противоположную сторону дивана. Она помолчала немного, как будто хотела перевести дух, и, наконец, произнесла:

— Ты приходил ко мне сегодня?

Я торопливо замотал головой.

— Ты же был сегодня около «Одуванчика».

Мама говорила тихо, как будто стараясь не беспокоить таинственных обитателей темноты. «Одуванчиком» называлось престижное кафе. В молодости мама работала там официанткой, а потом стала его хозяйкой.

Я смутился и спросил, откуда она об этом узнала. Она не ошибалась, я был там сегодня. Хоть я и заявил, что не буду дальше выполнять заказ моего клиента, хоть и не собирался предоставлять ему сведения о матери, мне было любопытно, что же он хотел выяснить, и я чувствовал, что есть нечто, о чем, возможно, и матери стоило узнать. Ну, и кроме того мне было совершенно нечего делать. Поэтому я и торчал днем у «Одуванчика», пока не почувствовал, что это бесполезно, да и, что греха таить, унизительно как-то, и ушел. Вот только непонятно, как мать умудрилась заметить меня.

Мама предположила, что я, наверно, хотел ей о чем-то рассказать, но так и не зашел. Она, похоже, думала, что у меня к ней было какое-то дело. Ну что ж, может так даже и лучше. Хотя мне было нечего ей сказать. И теперь я сидел перед ней, не зная что ответить. Я снова отрицательно покачал головой.

— Твой брат… — начала она. Похоже, она заранее продумала свою речь и теперь, убедившись, что я ничего ей сказать не хочу, решилась начать разговор на волновавшую ее тему.

— Ему очень худо, — сказала она.

Я это и сам знал.

— Ты это и без меня знаешь, но дело в том, что после несчастного случая он страдает не только физически, но и морально, — продолжала она. — То ничего, то вдруг как сумасшедший делается. В такие минуты…

Она замолчала, я чувствовал, какое волнение охватило ее, — она пыталась взять себя в руки — потом очень тихо, чтобы брат не услышал, она продолжила:

— В такие минуты у меня сердце обливается кровью. Когда я думаю, что мой умный, здоровый мальчик стал вот таким, мне кажется, я сойду с ума. Это все за мои грехи…

Она говорила то громче, то тише. Звук ее голоса напоминал беспокойное биение волн, и было понятно, каких усилий стоило ей сдерживать свои чувства. Непривычно было видеть ее такой.

— Да, ты многого ждала от брата, — только и смог сказать я.

Мама не отрицала — это была правда. Всегда было очевидно, что он ее любимчик. Но не просто из-за того, что он старший брат, а старших всегда незаслуженно выделяют. Он был привлекательным и способным человеком. Он заслуживал особенного отношения. По сравнению с ним я откровенно проигрывал, и было совершенно справедливо, что ему досталось больше материнской любви. У меня всегда была пища для размышлений о собственной неполноценности. Я хуже учился, я был менее спортивным. Я был не таким симпатичным, как брат. С ранних лет я перестал верить в справедливость этого мира. Когда мне не удалось поступить в университет, армия была своеобразным выходом, но и туда меня не взяли, после чего я впал в полное отчаяние, которое воплощалось в необоримом стремлении убежать подальше от дома.

— Что ж у тебя такое зрение-то слабое, вот ведь у брата же все нормально, — говорила мать, делая вид, что удивлена.

Но я не настолько плохо соображал, чтобы не заметить, какая ядовитая ирония крылась за ее притворным сожалением. Брат был лучше меня во всем, он был лучше всех. С детства он был маминой радостью и гордостью. Что она могла чувствовать, когда с ним случилось такое? Я мог ее понять. Не знаю, поняли бы другие на моем месте или нет, но я — мог.

Но, даже если с ним все так плохо, неужели это повод нести собственного ребенка в бордель? Вот так она жалеет его? Любовь к сыну заставляет ее это делать? Да любовь ли это? Здесь между нами возникала стена непонимания, преодолеть которую я был не в силах.

Мама продолжала говорить будто сама с собой:

— Когда я первый раз увидела его в больнице после того, как все случилось, думала, сейчас Богу душу отдам. Но нет, просто сознание потеряла.

— А меня там не было, — угрюмо констатировал я.

— Да, тебя там не было, — повторила она за мной.

Я не жил дома, когда брат подорвался на мине во время учений и потерял обе ноги. Меня не было и тогда, когда он уходил в армию. По словам матери, он оказался в армии не по своей воле. Не прошло и года, как он вернулся калекой.

Все было более или менее спокойно, пока с ним не случались приступы, и он впадал в бессознательное состояние.

— Во время приступов, он разрывает на себе одежду, царапает себя до крови, рвет на голове волосы… Он как будто в агонии. Он ползает голый, делает непристойные движения. Даже говорить стыдно… — Мама остановилась, чтобы перевести дух, а потом торопливо, как будто хотела быстрее закончить, продолжила:

— Он совершенно теряет контроль над собой. На это просто невозможно смотреть. А когда первая волна приступа проходит, он падает без сил и засыпает мертвым сном. Мы ходили в больницу на консультацию к психиатру. Он сказал, что инвалидность, скорее всего, вызвала половое расстройство. Нормальные механизмы регуляции организма разрушены, поэтому все, что скопилось в подсознании, в какой-то момент вырывается наружу, и у больного начинается припадок. У каждого он принимает свою форму, подсознание высвобождается по-разному, в случае с твоим братом это почему-то происходит через половое желание. Доктор очень деликатно интересовался, женат ли он. Он ведь дружил с девушкой, но до свадьбы-то дело не дошло. Доктор говорил, что половое желание, особенно у мужчин — это одна из физиологических потребностей. Называя вещи своими именами, это закон природы. Поэтому прежде чем его желания вновь вырвутся наружу, прежде чем из-за этого у него будет очередной приступ, если бы мы смогли найти какой-то способ, это могло бы помочь… — тихо говорила мать.

Она сидела, уронив голову на грудь, поэтому нужно было старательно прислушиваться, чтобы разобрать ее слова. Но я хорошо понял все, что она говорила. Она считала себя обязанной объяснить мне, что происходило несколько дней назад на «лотосовом рынке». Ее действия были вызваны не просто слепой материнской любовью, — она должна была мне доказать, что, прибегнув к разным видам лечения, поняла — другого выхода, кроме этого, у нее не было.

— Как тебе в голову пришло такое? — спросил я.

— А тебе в голову приходит что-то другое? — спросила она в ответ.

— Это помогает? — снова задал я вопрос.

— Твой брат стыдился, что должен так унижаться и идти на это. Но он очень боится, что опять впадет в свое жуткое состояние, когда он сам не соображает, что происходит, и, понимая, что это единственный способ избежать приступов, послушался меня. Ему это явно помогло. Поэтому я не могу бросить это. Поэтому… — Мать будто исповедовалась в своих грехах.

— Хватит, мама. Если так… я сам буду возить его туда, — поддавшись эмоциональному порыву, сказал я и поднялся с места.

Я не хотел больше слушать, и в тот момент, когда я произнес эти слова, мне пришло в голову, что, наверно, именно их мать ждала от меня. Пока я ничего не знал, она думала, что мне и не надо знать, но коль скоро уж мне стало все известно, не лучше ли, если я, как мужчина, возьму на себя этот крест — наверно, она думала так, поэтому мои слова не смутили ее. Напротив, как мне показалось, она в каком-то смысле была даже рада, что я все узнал — ведь из этого вышел толк.

6

Способ, который придумал я, был более изощренным, чем мамин. Я не возил больше брата на «лотосовый рынок», а вместо этого стал использовать мотель на окраине города. Оставив брата в мотеле, я ехал выбирать девушку и привозил одну из них к нему. Слабым пунктом моего плана было то, что некоторые девушки упирались. Однако я был готов к этому. Я по природе своей не особенно вежлив, так что не считал нужным заранее говорить девушкам, как все будет. Я рассуждал так: если быть честным и обо всем предупреждать, какая согласится со мной поехать? Я просто не мог себе позволить быть вежливым.

Брат молча сидел рядом, вжавшись в кресло автомобиля. Мы ехали из мотеля. Я догадывался, какая буря бушует сейчас у него в груди. Стыд, раскаяние, вина, одиночество жгли его сердце. Я уважал его чувства и не говорил ни слова.

— Прогуляться бы, — тихо сказал брат, когда мы подъезжали к дому.

— Да поздно уже, — ответил я и посмотрел на брата.

Он ничего больше не говорил. Поэтому я поехал к гробницам. Недалеко от нашего дома было древнее захоронение, где покоились корейские императоры. До него было десять минут пешком, для брата на инвалидной коляске — минут двадцать, а если ехать на машине, то дорога занимала меньше двух минут. Я знал, что это любимое место прогулок брата. Не сама усыпальница, а узкая тропинка, отделенная от гробницы забором. Неровная и извилистая. Деревья по обеим сторонам тропинки закрывали небо, и идущему по ней должно быть казалось, что он находится в темном туннеле. Брату нравилась эта тропинка. Он часто просил меня отвезти его туда. Я вез его до входа в гробницу. Он говорил мне, чтобы я забрал его часа через два. Я спрашивал, не повозить ли его коляску, но он отвечал, что не надо. Ему хотелось гулять одному. Когда проходили два часа, он, как и обещал, безо всяких напоминаний выезжал ко входу в гробницу и ждал меня. Иногда я приезжал раньше условленного времени — в такие дни я вставал у входа, ожидая, когда на кривой тропинке покажется коляска брата. Обычно он возвращался с прогулки на закате.

Чтобы он попросил меня отвези его туда среди ночи — такое было впервые. Но я не мог не выполнить его просьбу. Я остановил машину у входа в гробницу и усадил брата в коляску. На этот раз он не просил меня уехать и вернуться через два часа. Вот и хорошо. Я осторожно повез коляску вперед.

В ночном воздухе царила прохлада. Хотя вход в гробницу освещали несколько фонарей, вокруг стояла непроглядная тьма. Коляска катилась в глубокий мрак. За поворотом, где фонарей не было, — хоть глаз выколи. На границе освещенного пространства я хотел повернуть коляску назад, но брат молчал, и я двинулся дальше. Коляска брата продолжала катиться в слабом, едва различимом свечении, исходившем от желтоватой тропинки, изогнувшейся в темноте.

Меня тряс озноб, и не только ночная сырость была тому виной, но и особое ощущение. Устремившиеся верхушками в небеса деревья по обеим сторонам дороги навевали мистическое настроение. Я представил себе, как коляска медленно вкатывается в темноту, а там, в самом конце — черная дыра, которая сейчас засосет нас. Меня охватил страх. То там, то здесь раздавался тихий шорох — не дикие ли это звери? Совсем близко слышались голоса лесных птиц. Как зловещее предзнаменование мне вдруг вспомнились Гензель и Гретель[1]. Жуткий мрак и бесконечное одиночество, навалившиеся на маленьких брата и сестру, до которых нет дела взрослым. Так же, как до нас с братом нет дела никому в мире. Вот, сейчас перед нами появится ведьма, которая запирает детей в пряничном домике. Разве ночной лес не создан для ведьм? Разве темный лес похож на залитую солнцем деревню? Ночной лес отрицает правила и логику дневного времени. В мире ночного леса царят другие, неведомые людям законы. Ведьмы и привидения — герои этого мира. Ночной лес — это обратная сторона привычной реальности, и с этой стороной жизни лучше не шутить. Пряничный домик, где ведьма держала Гензеля и Гретель — всего лишь аллегория, за которой скрывается черная дыра впереди…

Тогда мне подумалось, что я в отличие от брата никогда не заходил так далеко по этой дороге, а теперь в такую темень — пришлось. Не знаю уж как брату, а мне эта непроглядная чернота была не по душе. Я всегда думал, что надо бы хоть раз прогуляться вместе с ним по его привычному маршруту, но не так же! Не в такую темную ночь и не в таком состоянии души. Мне было не по себе: я не знал, когда брат остановится. Я хотел позвать его назад, пока мы не наткнулись на ведьмин домик, но не мог рта раскрыть. А брат будто поклялся молчать. Единственное, что помогало мне превозмочь страх, это решимость поддержать брата.

Я вздрогнул, когда он, наконец, сказал, что дорога заканчивается, и тут же с облегчением вздохнул. Ночные видения настолько овладели мной, что я не сразу понял, чей это голос, но, поняв, обрадовался, что брат заговорил со мной. Я не знал, как далеко мы зашли. Чем темнее становилось вокруг, тем быстрее мы продвигались вперед, но я уже ничего не видел, поэтому было сложно определить, далеко ли мы от входа. Я даже не мог толком понять, с какой скоростью качу коляску — мрак окружал нас со всех сторон.

— Я никогда не двигаюсь дальше этого места. Всегда должен тут остановиться. — Казалось, голос брата стал влажным, пропитавшись ночным воздухом.

— Я стою здесь и думаю о дремучем лесе там, за оградой. Представляю себе, как огромные деревья изо всех сил тянутся макушками вверх, соревнуясь друг с другом, кто первым коснется неба, представляю себе глубокие пещеры. Деревья, травы, птицы и насекомые, почва и зверье — все тут вместе. И не знаю, может быть, если идти все дальше и дальше, то можно дойти до гигантского ясеня, который подпирает макушкой небосвод. Если я пойду дальше, смогу ли я увидеть его? Я бормочу себе под нос: «Дальше, дальше». И думаю: если пойти дальше, дальше, может быть и я смогу стать одной из лесных тварей? Я мечтаю дотронуться до огромного ясеня — гигантской часовой стрелки на циферблате мироздания…

Он как будто разговаривал сам с собой. Чувствовалось, что он словно одержим каким-то неведомым мне порывом. Я брякнул, что как-нибудь обязательно отвезу его туда, ничего сложного, но тут же понял, насколько неуместно это прозвучало. Брат проигнорировал мои слова, а я, почувствовав как легкомысленно прозвучало сказанное мной, смешался и замолчал. Кровь ударила мне в лицо. В окружавшей нас темноте не было никого, кто мог слышать то, что я сейчас говорил, но щеки у меня пылали.

— Вон там дерево, — не отвечая на мои слова, брат указывал на что-то пальцем.

Что там? Он говорил про дерево — ну, конечно, там должно быть дерево. Но я ничего не видел в густом мраке. Темнота опустилась на лес, и черные деревья, теряя собственные очертания и сливаясь в одно целое, окружали ее. Само собой, я не понимал, как брат мог различить одно из деревьев. О чем он говорит? Что ему дано видеть?

— Ты что-то видишь? — спросил я, глупо усмехаясь от растерянности. Брат пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Это сосна, — бесстрастно произнес он, — высокая, с широким стволом и толстой корой. Но приглядись внимательней. Рядом с сосной другое дерево. Оно будто держится за сосну и напоминает стройную, милую, тихую девушку с нежной смуглой кожей, видишь?

— Что? — Я ничего не мог различить в темноте, но чувствовал, что должен хоть как-то реагировать на его слова. Что же все-таки влечет его сюда?

— Стиракс, — коротко сказал брат.

Я повторил за ним название. В первый раз слышу такое — само собой, я и представить себе не мог, как это дерево выглядит. По словам брата, стиракс находился где-то совсем рядом, прямо перед нами, но различить в темноте растение с диковинным названием было невозможно. Брату дорога была знакомой, и дерево это он видел часто в отличие от меня. Мне нечего было ему сказать. И брат не мог не понимать этого. Но разве мог он в тот момент заботиться обо мне? Он говорил будто не со мной, а сам с собой.

— Изящный ствол напоминает обнаженную фигуру стройной девушки. — У него заплетался язык, как у пьяного. — На ветвях распускаются восхитительные белые цветы. Сейчас май, и дерево скоро расцветет. Оно стоит, будто склонив голову, — все в белых цветах, похожих на серебряные колокольчики. Когда стоишь под деревом, кажется, что слышишь их звон.

Его голос разрезал темноту ночного леса, как якорь разрезает толщу морской воды. Я не мог вмешаться: говорить мне было нечего, да и не хотелось. Я был просто благодарен ему за то, что он разрушил колдовскую атмосферу леса Гензеля и Гретель.

Он продолжал говорить, будто бросая слова в темную пучину:

— А что случилось со стройным, нежным растением? Оно обвилось вокруг огромного, толстого ствола сосны. Как? Загадка природы. — Он коротко вздохнул.

«О чем речь?» — недоумевал я. Не могу сказать, что совсем не догадывался, зачем он говорит все это (например, мне приходило в голову, что он, возможно, нуждается в некоей логике, которая могла бы оправдать его состояние), но догадки так и оставались догадками. И главное, я никак не мог разглядеть то дерево, похожее на смуглую, стройную девушку. Хотя нет, это, конечно, было не главное. В тот момент я почувствовал, что ручка инвалидной коляски слегка трясется у меня в руках. Это из-за того, что у брата дрожат плечи. То есть… Не сами же по себе они дрожат. Он плакал — рыданья сотрясали его, и это заставляло подрагивать коляску.

— Куда мне деться с этим позором, с этой бедой, которая внутри меня самого? — голос брата тонул в темноте ночного леса, где, обвившись вокруг сосны, притаился стиракс. Его слова отчетливо доносились до меня, но я делал вид, что не слышу.

— Надо как-нибудь прийти посмотреть на этот стиракс, когда будет светло. — Я пытался говорить, как ни в чем не бывало, но у меня вдруг будто ком в горле встал. Я пытался сделать вид, что откашливаюсь, что просто першит в горле. Получилось неестественно, притворщик из меня никудышный. — Ладно, поехали. А то страшновато здесь.

Не дожидаясь от брата ответа, я повернул коляску и покатил ее по глинистой желтоватой дороге, от которой исходило тусклое, едва различимое свечение. Я чувствовал по вздрагиванию ручки, что брат продолжает всхлипывать, но притворялся, что ничего не замечаю. Так и молчал всю дорогу до самого дома. И брат тоже. Опять мне вспомнились Гензель и Гретель, затерявшиеся в темном дремучем лесу.

Дома каждый направился в свою комнату, делая вид, что ничего не случилось.

7

На следующий день я снова, на этот раз в одиночестве, решил пройтись по любимой тропинке брата — вот тогда мне и пришло в голову, что было бы хорошо ему опять заняться фотографией.

Я довольно быстро прошел от входа в гробницу до самого конца тропинки. Дорога была на удивление извилистой. И очень неровной. Даже не верилось, что я довез до этого места инвалидную коляску ночью, в темноте. Здесь брат остановился и взволнованно говорил о своем необъяснимом стремлении попасть туда, в лес. Он говорил о влечении растений друг к другу так, что захватывало дух, — то ли он пытался обличить собственные страсти, то ли оправдать их. Загадка природы. Не преувеличиваю — я слушал его вчера буквально затаив дыхание.

Я и сам не знал, хотелось ли мне увидеть стройный стиракс, обвившийся вокруг сосны, или хотелось попасть в тот дремучий лес, где деревья, травы, кустарники живут как одно целое, где пещеры глубоки и темны, а если идти все дальше и дальше, то дойдешь до гигантского ясеня, подпирающего вершиной небосвод. Как бы то ни было, по тропинке я гулял один. Было около десяти утра — для прогулки или слишком поздно, или слишком рано, наверное поэтому вокруг никого не было видно.

Я прошел тропинку до конца — водопады солнечных лучей заливали лес по обе стороны от меня, но там, где я остановился, было темно. И это была не обычная темнота. Казалось, огромные тяжелые тени прячутся под ее покровом. И будто бы слышны оттуда необъяснимые, таинственные перешептывания. У меня в голове заклубился туман, и я понял почему — от леса исходят флюиды, способные заворожить любого.

И то самое дерево, стиракс, здесь. Я сразу увидел его и понял, что это именно оно, и что раньше мне никогда не приходилось видеть такие деревья. Оно и вправду впечатляло. Рассказывая о растении, брат ни чуточки не переборщил. Признаться, до сих пор я не очень-то верил ему. Я считал, что чувства и переживания прошлой ночи лишили его способности объективно оценивать реальность. Но стиракс, который был передо мной, самим своим видом доказывал обратное. Все было в точности так, как говорил брат. Растение напоминало стройное и нежное обнаженное девичье тело. Как девушка нежными тонкими руками обнимает любимого, так ветви стиракса, будто в чувственном порыве, обвивали ствол сосны. А копнуть землю — что там? Наверно, корни стиракса еще откровеннее, с еще большей страстью опутали сосну — трудно было поверить, что такое дерево и впрямь выросло здесь. У меня на душе было неспокойно как бывает, когда горячо пытаешься убедить себя, что предсказанного несчастья не случится, но пророчество сбывается.

— Стиракс! — воззвал я к дереву, как к божеству.

Не могу сказать точно, когда я подумал о фотографии, может быть, как раз в тот момент. Или раньше, и это помогло мне пройти всю тропинку до конца. Я колебался. Я не был уверен, что у меня хватит храбрости заговорить об этом с братом. Однако уже давно в его поведении не было заметно никаких признаков надвигающегося приступа, так что в тот же день после обеда я заперся в комнате, чтобы основательно поразмыслить обо всем. Ничего стоящего в голову не приходило. Никаких гарантий, что брат примет мои слова без агрессии. Тем не менее, после непродолжительного раздумья я начал склоняться к мысли, что раз уж я вступил на этот путь и взял на себя заботу о брате, придется быть терпеливым.

Вечером, прежде чем завести разговор о фотографии, я рассказал брату о том, что днем дошел до самого конца тропинки и видел дремучий лес, утопающий в тишине и полумраке, и стиракс, обвившийся вокруг сосны. Брат молчал. Ничего странного — я не стал на этом сосредотачиваться. Вместо этого я в красках расписал ему, что все было в точности так, как он говорил, — волшебно, а потом прибавил, что я сразу же узнал стиракс, как только увидел. Брат как будто невзначай ответил, что плоды стиракса обладают наркотическим действием:

— Раньше их бросали в воду как приманку для ловли рыб.

Я пропустил его слова мимо ушей и решился, наконец, сказать то, что вертелось на языке.

— Тебе не хочется фотографировать, когда видишь такое? Может, тебе опять начать? Попробуй, а?

Брат не отвечал и не смотрел на меня.

Он бросил фотографировать, потому что разуверился в своем деле. А, может быть, правильнее будет сказать, что он был наказан за стремление говорить правду, и теперь чувствовал себя преданным, будто получил нож в спину от собственного создания.

Занятие фотографией не было для него ни хобби, ни искусством. Он воспринимал это как объективную истину, как доказательство подлинности настоящей эпохи. Фотография — самый честный взгляд на происходящие события. Что попадает в поле зрения одного человека, не видится другим, то, о чем расскажет один, совершенно по-другому будет воспринято остальными — субъективность нельзя сбрасывать со счетов. Никто не может быть абсолютно беспристрастным. Любой рассказ отражает взгляд и жизненную позицию рассказчика. Фотограф выражает свои мысли, выбирая ракурс и точку съемки. И тут огромную роль играют те моральные принципы, которые формируют его взгляд и восприятие. Честность и порядочность должны определять ракурс и точку съемки. Для моего брата это было законом, поэтому он упорно не хотел рассматривать фотографию, как искусство. Сколько я знал брата, он не претендовал на то, чтобы называться художником.

Никогда не забуду. Брат всегда был на улице в ту удушливую пору, когда каждый день воздух Сеула заполнялся молочно-белым слезоточивым газом, и на улицах города стояли демонстрации. Он прилежно щелкал затвором фотоаппарата, шмыгая носом и утирая слезящиеся глаза. Вооруженные отряды полиции, теснящие забастовщиков с помощью дубинок и ядовитого газа, демонстранты, бросающие бутылки с зажигательной смесью в полицейские щиты, перекошенные лица людей, бегущих к подземному переходу, чтобы спастись от очередной порции газа, — вот что было на его фотографиях. Разорванная рубашка студента, схваченного за грудки полицейским; бойцы отряда особого назначения, дремлющие, опершись в изнеможении на стенки пассажирского автобуса; валяющиеся тут же, рядом с ними, как ненужное барахло, винтовки; груды камней, собранные девушками-студентками, чтобы преградить путь демонстрантам. Брат без конца покупал пленку, фотографировал и проявлял снимки.

Они все находились у него в комнате, можно было не выходить из дома — достаточно было зайти к нему, посмотреть фотографии, чтобы иметь четкое представление о том, что творится на улицах. Все было точнее и достовернее, чем в газетах. Снимки рассказывали о происходящем пронзительнее и четче, чем газетные тексты. Наверно, с тех пор у меня появилась манера не особенно внимательно читать газеты.

От некоторых фотографий мурашки бежали по коже, другие снимки были грустными, третьи — страшными. Но все они отражали одно и то же. Из последних сил сдерживаемая ярость, ненависть, отчаяние. Кажется, я понимал, что подразумевает брат, когда говорит о своем стремлении к правдивости, я признавал, что выбор точки съемки и ракурса должен быть в высшей степени честным и нравственным, и соглашался с ним в том, что нельзя делать снимок ради снимка и любованием убивать его значимость.

Я понимал, что фотография для него — это летопись событий и не только. Фотографии были его оружием. Потому что повествовали о происходящем. Фотографирование было для него не хобби и не искусством, а родом борьбы. Его призванием. Без преувеличения. Иногда его работы попадали в газеты: в плохом качестве, отпечатанные кое-как, его снимки появлялись перед читателями. Он, преданный делу, как своему жизненному долгу, педантично нумеровал каждую фотографию, отмечал время и место съемки. Причем, это касалось не только опубликованных снимков, но и его личных. Под каждым кадром стояла краткая подпись. Например: «14 июня, перед станцией метро Кванхвамун, демонстранты бегут в подземный переход, полиция пускает слезоточивый газ в переходе».

Стол брата был весь завален фотоальбомами, в некоторые он поместил фотографии тех самых событий. Брат был со мной не особенно разговорчив, он не любил, чтобы входили к нему в комнату, но не противился, если я смотрел его альбомы. В особых случаях он даже доставал некоторые фотографии и довольно долго объяснял мне что-то. Его снимки сами по себе достаточно рассказывали, но иногда он, похоже, чувствовал необходимость прибавить еще кое что от себя. В такие моменты я весь превращался в слух. Меня необыкновенно волновало, что он так по-дружески говорит со мной. Сердце екало от счастья при одной мысли о том, что брат признает меня равным себе. Однако он не всегда так со мной обращался. Обычно он меня просто игнорировал, и я вспоминал, какая между нами пропасть.

8

Можно называть такие случаи решающими, можно фатальными, но однажды появился человек, который встал между мной и братом. Хотя брату, наверно, не понравились бы эти слова. По его мнению, это я был третьим лишним. И тут не поспоришь. Если вспомнить как все было, брат был абсолютно прав.

Ее звали Сунми. У нее была стрижка «боб», ни грамма косметики на лице, она носила светлые футболки, которые подчеркивали белизну ее кожи, а когда она улыбалась, казалось, что тебе светит юное весеннее солнышко, и в уголках ее глаз собирались бесчисленные морщинки; она была девушкой моего брата и хорошо пела.

И это не просто слова. Она часто пела для брата. Я страдал от ревности и зависти, слыша ее голос, льющийся из его комнаты. Он любил, когда она пела… И мне невероятно нравилось, как она пела для него. У брата было несколько кассет с записями ее песен. Одну из них я забрал себе. Ту, где Сунми поет песню, подыгрывая себе на гитаре. Некоторые записи они делали в комнате брата, иногда она приносила ему уже готовые кассеты. Она писала стихи и музыку. Ту песню, что была у меня, я слушал так часто, что помню ее от начала до конца, она называется «Сделай фото души моей, мастер». Сунми, вне всякого сомнения, посвятила эту мелодию брату. Если он был дома, то всегда слушал ее кассеты. А когда он уходил, их слушал я. По нашему дому постоянно струился звук ее голоса.

Не знаю, когда это случилось. Когда в моей душе вспыхнул огонь любви к ней.

Я вернулся после своего первого побега из дома, и родители перестали ругать меня за плохую учебу. Они понимали, что подготовка к вступительным экзаменам в том самом учебном заведении, которое напоминало скорее тюрьму, стала для меня сущим адом, в котором я не мог находиться, и теперь они боялись, как бы их непутевый сынок вновь не удрал из дома. Отец всегда был не особенно разговорчив, но в тот период даже мама обращалась со мной крайне осторожно. Брату было все равно, он постоянно пропадал где-то с фотоаппаратом. Даже когда я вернулся домой, прошатавшись целый месяц, он ничего не сказал. Иногда мне казалось, что он вообще не заметил моего отсутствия.

На меня не давили, но именно тогда я остро осознал свое нестабильное положение. Вместе с потрясающим чувством безграничной уверенности в том, что я все знаю о жизни, — ведь я убегал из дома — пришло понимание, что учиться все-таки нужно. Непривычно мне это было, однако я сел за книги и стал готовиться к поступлению в университет.

Вот когда все началось. Был последний день апреля, в воздухе кружились лепестки цветущих вишен, и я впервые увидел ее. Я случайно оказался тем человеком, который открыл ей, когда она позвонила в дверь. Стрижка «боб», ни грамма косметики на лице, потертые джинсы, белая футболка. Поздоровавшись, она улыбнулась, и мне показалось, что в прихожую полился свет. Я пробормотал что-то вроде «Кого вам?» или «Что вы хотели?» Вместо ответа один за другим посыпались вопросы: не брат ли я такого-то (она назвала имя брата), дома ли он. Я не был уверен и честно сказал, что не знаю. Она шутливо переспросила, как это может быть, что я не знаю, дома или нет мой брат. Я чувствовал себя, как будто получил нагоняй, но не могу сказать, что мне это было неприятно. Усмехаясь, она сказала:

— Он наверняка возится с фотографиями. Пойду посмотрю. — И прошла мимо меня в его комнату. У нее была бодрая, веселая походка. Так мы встретились в первый раз.

Не знаю, сразу ли меня к ней потянуло. Не могу ничего утверждать. Одно я знаю точно: в ту самую минуту, как я увидел ее, я почувствовал, что мы будем, самое малое, тесно связаны с ней всю жизнь. Было слишком очевидно, что это девушка брата. И я никак не ожидал, что совсем скоро мне придется признавать это с болью. Может быть, дело было в ее песнях. Эти мелодии завладели моей душой, потрясли ее, все внутри меня перевернулось, и я потерял способность мыслить здраво.

Однажды я услышал голос брата, доносившийся из его комнаты — он просил ее спеть.

— Спой для меня, — говорил он ей.

Затаив дыхание, я навострил уши. Она захихикала, как маленькая девочка от щекотки. «Может, он, и правда, пощекотал ее», — подумалось мне.

— Ладно, спою, спою, — проговорила она сквозь смех.

Я ждал, когда она запоет. Брат предложил ей что-то тихо, как будто зная, что я подслушиваю. Ее ответ, в отличие от его слов, я расслышал.

— А как же мне тогда петь? — спросила она. В ее голосе звучал смех, и было понятно, что ей не так уж не нравится его просьба.

— Тсс! — шикнул он, прервав ее громкое отчетливое высказывание.

Она сразу затихла, но еще долго из комнаты доносился их смех.

Зря я тогда не отошел от его двери. И дело тут было не только в любопытстве. Я от всего сердца желал, чтобы она запела, и желание это было вполне осознанным. Мне кажется, что я хотел этого даже сильнее, чем брат. Когда я представлял себе, как девушка поет для того, кого любит, только для него одного, мое сердце начинало учащенно биться. Как это красиво и романтично! Я себя не помнил от восторга. Как я мог уйти?

Немного погодя она запела. Знакомая мелодия, красивый голос. Не знаю почему, но именно тогда ревность впервые обожгла мою душу. Ревность? С чего бы это? Разве я имею право кого-то ревновать? Но я ничего не мог поделать с собой, я сгорал от ревности. Стоило мне представить себе, что перед ней на месте брата сижу я, как у меня мурашки бежали по спине.

С этого дня я заболел. Заболел любовью. Когда она заходила в комнату к брату и оттуда доносились их разговоры и смех, когда я слышал, как она поет для него, подыгрывая себе на гитаре, мне казалось, я могу сойти с ума; где уж тут сидеть за книжками — я бродил туда-сюда мимо его двери.

В конце концов, она поселилась в моих снах. Я грезил, что мое заветное желание исполнилось, и она поет только для одного слушателя — для меня. Поет завораживающе красивую песню. Я целовал ее гитару. Она была теплой и нежной, как живая. Мелодии были руками Сунми и обнимали меня, звуки гитары были ее губами и касались моих губ. Мне снилось, что я нахожусь внутри гитары. Там так, как и должно быть — темно и уютно. Я попадаю туда через лабиринт, оказываюсь в пещере, которая по размеру и форме точно соответствует пропорциям моего тела, она будто специально создана для меня. Мне там удобно и спокойно, как в детстве. Эти мечты и сны до предела разжигали мою молодую плоть.

9

С каждым днем мы с братом все больше отдалялись друг от друга. Моя неприязнь к нему росла одновременно с любовью к Сунми. Я был одержим своими чувствами, думая, что любовь мужчины к женщине не может быть ошибкой. Все стремятся к любви, ею можно гордиться. Кто бы ни был предметом этой любви. Тогда мне казалось, что в любви все равны. Но ни одна любовь не существует в вакууме. В каждой любовной истории бывают встреча, признание и расставание. Каждая любовь отличается от другой обстоятельствами, в которых она развивается. В этом уникальность каждого романа. Тогда я не осознавал этого. Я намеренно закрывал на это глаза. Как обычно бывает, одержимость чувством не давала мне увидеть правду и создавала для меня собственные истины.

Я задавался вопросами, может ли моя любовь быть ошибкой и что мешает ей проявиться в полную силу. Я спрашивал сам себя и сам же отвечал. Помехой было существование моего брата. Меня не интересовало, почему из всех женщин на свете я выбрал именно его девушку. Я спрашивал: почему между мной и моей любовью была преграда в его лице? Все мысли на эту тему исходили от меня, сосредотачивались на мне и оставались внутри меня. В начале был я. До меня ничего не существовало. До моей любви не было и не должно было быть никакой другой любви. А то, что было, не могло быть правдой. А если другая любовь была неправдой, то и доказать ее существование было невозможно. До моей любви не было и не должно было быть любви брата. А если она и была, то это невозможно было доказать. А если возможно, то дело принимало слишком серьезный оборот. Это становилось опасно. Да, это так. Моя любовь была серьезной и опасной любовью.

Когда брата не было дома, я прокрался в его комнату. Я вторгся на территорию соперника, чтобы найти улики (я и сам толком не понимал, какие), мое сердце билось, а лицо горело. Я не был уверен, что мне удастся обнаружить свидетельства, которые полностью изменят ситуацию, но с пустыми руками мне уйти не пришлось.

Как только я открыл дверь в комнату, я почувствовал: то, что я ищу — здесь, у меня закружилась голова. На секунду помутилось в глазах, и я, кажется, приложил руку ко лбу. Я почувствовал сбивающий с ног аромат, незаметно ставший частью меня самого запах — ее запах, запах Сунми. Комната брата пахнет Сунми. Здесь нет запаха брата (да какой у него там запах, я и не помню), здесь ее запах. Это было ошеломляюще и грустно. Они так тесно связаны, так близки. Я чувствовал невыносимую ревность к брату, которому принадлежал даже ее запах; в ярости я копался в его вещах. Из кучи фотографий, которые еще не были разобраны, выпало фото Сунми. Увидев ясную улыбку Сунми в окружении цветущих вишен, я, ни секунды не сомневаясь, схватил фотографию, как будто пришел сюда ради этого снимка. Когда я обнаружил рядом кассету с надписью «Ухёну от Сунми», думал, что у меня разорвется сердце. Взяв еще и кассету, я вышел из комнаты. Фотография опустилась на дно ящика моего письменного стола, а кассету я поставил в плеер. С этой минуты я не вынимал ее оттуда и сидел за учебниками, надев наушники, в которых играла песня Сунми, посвященная брату. Я открывал ящик и подолгу смотрел на ее лицо на фотографии.

Брат заметил неладное на следующий день. Удивленно склонив набок голову, он спросил, не заходил ли я случайно в его комнату. Я с невинным видом ответил, что ничего такого не было.

— Странно, куда же делось?..

Брат обшарил весь письменный стол, заглянул во все ящики. Потом стал искать в коридоре, в кухне, в гостиной. Я знал, что он ищет — фотографию Сунми и кассету. Но всем своим видом давая понять, что мне, якобы, ничего неизвестно, я надел наушники. Ее песня ласкала мой слух. И не только звук ее голоса был сладок для меня. Сюда примешивалось удовольствие от того, что я слушаю ее песню прямо у него под носом, а он не подозревает об этом. Больше всего я наслаждался чувством удовлетворения. Ведь в те минуты все было так, будто я отобрал Сунми у брата.

С того дня брат, уходя из дома, стал запирать комнату, открыто демонстрируя мне свое недоверие. Но в доме была запасная связка ключей от всех дверей, так что он зря старался. Я мог заходить в его комнату, когда мне вздумается, вдыхать запах Сунми, находить среди его вещей следы ее пребывания.

Однако я приходил в его комнату не только за этим. Много времени я проводил там, разглядывая снимки, сделанные братом. Небо охваченного дымом города, струи слезоточивого газа на фоне небесной синевы, потасовка стенка на стенку, перекошенные лица, взмывающие вверх дубинки, флаги в руках, искривленные губы, выкрикивающие лозунги — вот что я рассматривал подолгу. Эти фотографии показали мне, что происходит на улицах моего города. Помогли мне осознать, в каком мире мы живем.

Я не задавался вопросом, почему он снимает все это. Меня больше интересовало то, почему он не фотографирует ее. Среди снимков не было ни одного, на котором была бы Сунми. Может быть, и тот, что я украл, сделан не братом. Странно, ведь так естественно сфотографировать любимую девушку на фоне живописного пейзажа. Даже учитывая все его теории насчет честности фотографа и профессионального чувства долга. Нет, я этого не понимал. И как она могла влюбиться в такого парня? При одной мысли о Сунми мне становилось больно.

Как бы то ни было, она подарила ему еще одну кассету. Я удостоверился в этом лично в его комнате. У меня мелькнула мысль забрать у него магнитофон, но не хотелось так явно привлекать внимание, и я сдержался. Однако я вышел оттуда не с пустыми руками. Затаив дыхание, я унес с собой записи всех ее новых песен.

Пленка прокрутилась до середины, и зазвучал их смех — это была запись их шутливого разговора у брата в комнате. Она спела пару песен, а потом они начали болтать, и все это записалось на магнитофон.

— Красавица ты моя, — говорил он.

— А ты мое чудовище, — хихикала она в ответ.

— Спой мне ту песню, «Сделай фото души моей, мастер», — говорил брат.

— Ой, я как раз собиралась спеть эту, про мастера, — отвечала Сунми. — За дверью никого нет? — спрашивала она.

— Не волнуйся, мама еще не вернулась, отец ушел прогуляться, а этот чудик все равно в своей комнате занимается, — отвечал он.

Помолчав немного, она вдруг спросила:

— А что с твоим братом?

— В смысле? — переспросил он.

— Ну, во всех смыслах, — коротко ответила она.

— Хм, не знаю, о чем ты… в общем, можешь не волноваться из-за него, — говорил брат.

— А все-таки немного переживаю. — В голосе Сунми послышался смех.

— С чего бы? — неожиданно серьезно спросил брат.

— Странно, но я не могу точно сказать, просто какое-то… подозрение… может, это из-за его взгляда? — Слова Сунми заставили мое сердце биться чаще.

— Взгляда? — в вопросе брата чувствовалось беспокойство и настороженность. Он как будто доискивался чего-то. Как будто задавал вопросы сам себе.

«Взгляд?» — спросил себя я. О чем это она? Неужели она что-то читает в моих глазах? А ведь ей есть что прочесть в них. Если мой взгляд ее беспокоит, понимает ли она, почему, понимает ли, что у меня на душе?

— Когда он на меня смотрит, мне кажется, что в его глазах есть что-то такое… Я слишком подозрительная, да? Не знаю… — Сунми не договорила, она как будто что-то чувствовала, но то ли не могла понять, что именно, то ли стеснялась произнести вслух то, о чем смутно догадывалась.

— Странно как-то, — услышал я голос брата.

— Да нет, я вообще зря начала этот разговор. Я спою. «Сделай фото души моей, мастер». Споешь со мной?

Сунми ударила по струнам.

— Не глядя можешь играть? — голос брата утонул в звуках мелодии.

И началась песня.

Вот моя душа, для тебя слепила ее.

Так давно она ждет лишь тебя —

Долго ли ждать еще будет сердце мое?

Неужели не взглянешь хоть раз?

Пока душа не растаяла,

Пока не сгорела дотла, как свеча,

Сделай фото души моей, мастер.

Пока она, как огонь, горяча.

С тех пор заходить к брату в комнату стало для меня обычным делом. Хоть я и пытался сдерживаться (я вовсе не считал свои поступки хорошими), искушение было слишком велико, чтобы с ним бороться. Как часто я будто невольно поднимался со стула, невольно брал связку ключей и шел в его комнату. Почти каждый день я открывал его дверь. Я ложился в его комнате, где витал тонкий аромат, принадлежавший ей, и слушал ее пение. В эти минуты мое сердце то стучало яростно, как стучат копыта лошадей во время забега на скачках, то становилось спокойным, как глубокое озеро в безветренный день. Сердце билось от волнения, от приступов нелепой ревности, но те моменты, когда я успокаивался, были гораздо опаснее. В комнате было так тихо, будто она была заполнена водой, я не мог противиться этой усыпляющей тишине. И случилось самое плохое.

Меня разбудил брат. Я представлял себе раньше, как это случится, но в реальности все было совсем не так, как я предполагал. Проснувшись от пинка, я не сразу сообразил, что происходит. Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и осознать ситуацию. Однако через несколько секунд я понял, где лежу и кто этот человек, с перекошенным лицом смотревший на меня. Последнее, о чем я подумал — пения Сунми больше не было слышно.

В растерянности я вскочил на ноги, но тут же снова упал от удара ногой.

— Какого лешего ты делаешь у меня в комнате, сукин сын?

Брат был в бешенстве. Но его реакция казалось мне такой естественной и уместной, что я скрючился на полу, даже не пытаясь сопротивляться. Брат, видимо, тоже осознавая свое право на гнев, продолжал пинать меня ногами.

— Я так и думал, я подозревал. Вернусь домой — а тут явно кто-то побывал. И вещи пропадали. Если не ты, подонок, то кто мог это делать? Какого черта? Я не шучу, понял? Занимайся своими делами! Что ты тут делал, я тебя спрашиваю?

Брат говорил быстро и грубо. Он не давал мне возможности ответить. И я был благодарен ему за это, потому что сказать мне было нечего. И — нет худа без добра — он пришел без Сунми. Одна мысль о том, что он мог войти сюда с ней, приводила меня в ужас. Ведь она могла стать свидетельницей того, что брат бьет меня, как собаку. У нас дома на меня обращали так мало внимания, что я и вправду жил как собака, но от этого мне становилось еще хуже — когда я думал, что она могла все это увидеть.

10

Не знаю точно, когда брат начал догадываться о моей любви к Сунми. И, может быть, в тот день, когда он поколотил меня, он получил что-то вроде доказательства своим подозрениям. В словах «занимайся своими делами» явственно читалась угроза. Я отлично понимал, что он не мог говорить со мной открыто. Признать мои особые чувства к Сунми — значит, вступить в состязание за нее, а это сильно уязвляло гордость брата. Само собой, он ни за что не хотел вслух признаться в этом.

Как бы то ни было, пинки, которыми он угостил меня в тот день, не поколебали моей уверенности. Наоборот, я влип еще больше, чем раньше. Брат допустил ошибку. Тот случай обнаружил чувства, которые я прятал в самом темном уголке души — я понял, что не выдержу, если не выплесну их наружу. Я стал думать, что должен показать свою любовь к Сунми. Странная слепая одержимость одной-единственной мыслью неведомым образом придала мне огромную уверенность в себе. Я так любил ее, и ведь она тоже могла полюбить меня — я был в плену собственных иллюзий и страстей.

Движимый такими чувствами, я нашел ее дом. Было воскресенье. Говорили, что в тот день в центре города собралась огромная демонстрация. Все левые партии сконцентрировались там, выступая за отставку правительства. Брат ушел рано утром, захватив фотоаппарат. Никаких сомнений и быть не могло — он в центре.

Я доехал на автобусе до окраины города и пошел искать место, где жила Сунми. Никогда раньше не бывал в этом районе. Ее адрес я прочел на почтовом конверте. Естественно, это было письмо брату от нее. Как-то я стащил письмо и, с трудом удерживаясь от соблазна прочитать, что в нем было, переписал адрес с конверта в записную книжку. По-моему, тогда я даже хотел сам написать ей письмо.

Ее квартиру было легко найти — она жила в большой многоэтажке. На мой звонок в домофон ответила женщина, как стало понятно позже, ее мама, которая, не скрывая своего удивления, пыталась выяснить, что за неизвестный ей молодой человек интересуется Сунми. Она сказала, что точно не знает, куда ушла Сунми, — наверно, в библиотеку — и что не знает, когда Сунми появится; я показался ей подозрительным, хотя она разговаривала со мной очень вежливо. Я ответил, что подожду около дома, она снова повторила, что не знает, когда придет Сунми. «Не имеет значения», — сказал я, желая продемонстрировать свое твердое намерение дождаться ее. Время шло; я то гулял туда-сюда по двору, то садился на скамейку и наблюдал за играющими детьми. Каждый час я звонил к ней в квартиру, чтобы проверить, не пришла ли она. Когда уже должно было стемнеть, я уселся ждать перед ее подъездом.

Около девяти вечера я очередной раз набрал номер их квартиры — женщина, которая по моим предположениям была матерью Сунми, удивленно спросила, неужели я еще не ушел. В ее голосе звучало беспокойство, но тогда я ни на что не обращал внимания. Я не догадывался из-за чего она нервничает и в чем может меня подозревать. Осторожно, будто просила о чем-то очень деликатном, она сказала, чтобы я приходил в следующий раз, потому что сегодня уже поздно. Я снова ответил, что все в порядке. Я не предполагал, что мои слова только еще больше взволнуют ее. Я вообще не думал, что мог испугать ее. Наверно, это было естественно — я был ослеплен страстью, у меня и в мыслях не было, что мои чувства могут восприниматься окружающими как угроза. Моя одержимость, наверно, была опасна прежде всего для меня самого, ведь я был совершенно не способен оценить, как мои действия выглядели со стороны.

Было около десяти вечера, когда меня, сидевшего на лестнице перед ее домом, кто-то тряхнул за плечи. Я был погружен в свои мысли и не спал, но в тот момент мне показалось, как будто я пробудился от сна.

— Это ты ищешь Сунми? — Высокий полный мужчина в костюме держал меня за плечи.

Я поднял голову, чтобы посмотреть на него, и меня охватил испуг. Я попытался подняться, но не смог. В его руке, лежащей на моем плече, чувствовалась сила. Он ничего не предпринимал, но я не мог пошевелиться. На душе у меня вдруг сделалось отвратительно.

— Это он? — повернулся к кому-то мужчина.

Пожилая женщина, стоявшая у стеклянной двери в коридоре, кивнула головой. Она явно не хотела подходить к нам, будто боясь чего-то.

— Ты кто такой? Зачем тебе Сунми? По шее давно не получал? — Он так впился в мое плечо, что, казалось, мог вдавить меня в землю, если бы захотел.

Я ответил, что мне просто очень нравится Сунми, и я пришел сказать ей о своей любви, — не знаю, как звучали эти слова со стороны, но, на мой взгляд, я говорил довольно уверенно.

— О, да тут любовь! — прокомментировал он с издевательской усмешкой.

Я не мог понять, как можно было насмехаться над моей искренностью, и не мог этого позволить.

— Над чем вы смеетесь? — запротестовал я.

— Разуй глаза, ты, хам малолетний! Да разве моя золовка может знаться с таким идиотом, как ты?

Оказалось, это муж сестры Сунми. Наверно, ее мать позвонила ему и попросила срочно приехать с работы, что он и сделал.

Но для меня все это не имело значения. Меня интересовала только Сунми, только ее слова, только ее мысли.

— Как бы ни так! Сунми знает меня, — закричал я.

«Она знает, что у меня на душе, знает о моей любви!» — кричал я про себя.

Больше того, мною все больше овладевала иллюзия, что и она любит меня. Просто я знаю о них с братом, поэтому она не может показать своих чувств, просто она скрывает свою любовь, чтобы брат или кто-нибудь другой ни о чем не догадались, вот и все. Поэтому я должен первый сказать ей… Любовь! Страсть! Вот защита от косых взглядов!.. Я был в плену моих абсурдных мечтаний.

— Да что ты?

Его улыбка предвещала что-то недоброе, он посмотрел на кого-то за моей спиной и спросил:

— Сунми, ты его знаешь?

Я повернул голову туда же, куда смотрел он. Там она? Она все время стояла там и видела всю эту сцену? Она смотрела и не сказала ни слова в мою защиту? Вопросы возникали один за другим. Я не мог поверить, но все было правдой. Там стояла Сунми. Мне стало и радостно, и грустно, и стыдно одновременно. «Сунми, ты его знаешь?» — услышав эти слова, я почувствовал, как теряю силы.

Несмотря на все мои надежды, Сунми не сказала ни слова и толкнула стеклянную дверь коридора. Похоже, она испугалась и разозлилась. Словно дочь кто-то похищал, мать обняла ее за плечи и поскорее увела внутрь, как будто я чудовище какое-то. А что же я? Я будто пробудился от сна и начал осознавать, в каком положении оказался. Я был опустошен и раздавлен. «Ну что, теперь видишь?» — словно было написано на торжествующем лице родственника Сунми; он хлопнул в ладоши, показывая начинающим собираться зевакам, что как бы ни была интересна разыгравшаяся только что сцена, смотреть больше не на что.

— Иди отсюда. И больше не появляйся. Сегодня ты легко отделался, но запомни — еще раз увижу, костей не соберешь.

Пригрозив мне, мужчина ушел следом за Сунми и матерью. Наблюдавшие за нами люди разошлись, и я остался совсем один. Я поднял глаза на окна дома Сунми. В коридоре ее квартиры горел свет, у окна виднелась чья-то тень. Кто-то сверху смотрел, что происходит во дворе. Может быть, это была Сунми. Моя в клочья разорванная душа желала этого. Сунми, которая знала меня, прошла мимо, будто мы с ней вообще не знакомы — эта мысль пронзала мое сердце насквозь и сводила с ума. Я издал нечеловеческий вопль и скрючился на асфальте.

11

— Ты дерьмо, — кричал брат. — Ты ублюдок, сукин сын. Больше он не мог ничего сказать. Он и я, ублюдок, любим одну и ту же девушку — переносить это было выше его сил; он и я, сукин сын, боремся за Сунми — это было так унизительно для него, что он мог только кричать.

После того, как родственник Сунми зашел в дом, бросив мне на прощание предупреждение, больше похожее на угрозу, передо мной появился мой брат. Унижение, которому я только что подвергся, было для меня не таким ударом, как отстраненность и холодность Сунми. Я лег на землю — хотелось сжаться в комок, но брат не дал мне этого сделать. Кто-то позвонил ему. Кто, если не Сунми? Однако это уже ничего не меняло. Лицо брата было пунцовым, в глазах — бешенство. Он поднял меня, его губы шевелились, как будто он хотел что-то сказать, но это были только отдельные звуки, которые не превращались в слова. Он схватил меня и потащил прочь со двора. Брат был чертовски силен, я не мог сопротивляться. Он тащил меня за собой, как щенка, и я послушно следовал за ним. Мне показалось, что он хочет убить меня, и думаю, я был недалек от истины.

Наконец, он швырнул меня на газон. Между многоэтажкой и проезжей частью был разбит небольшой парк. Установленные в нескольких местах фонари плохо освещали темную улицу; наверно, было уже совсем поздно, потому что вокруг не было ни души. Если брат и правда решил от меня избавиться, место для этого он выбрал вполне подходящее. Он навалился на меня и стал колотить что есть мочи. Однако уверенности в его движениях было все меньше и меньше. Он весь будто посерел, стыдясь своего замешательства. Он размахивал кулаками, но явно не знал, что предпринять. Кажется, он продолжал бить меня уже не от злости, а скорее от бессилия. Я понимал это и не мог сопротивляться. Я просто терпел удары. Я считал, что брат бьет не меня. Иначе мое чувство к Сунми перестало бы быть той идеальной любовью, которая не принимает в расчет обстоятельства и условия жизни. Но брат, похоже, думал, что бьет меня, а я не мог игнорировать его мысли просто потому, что они не совпадали с моими. Я уважал его мнение. У меня на лице была кровь. Моя одежда была запачкана кровью, его — тоже. Но я не чувствовал боли.

— Ты дерьмо, ты сукин сын, — сбивчиво выкрикивал брат. — Ты мешаешь всем, исчезни, исчезни, пропади куда-нибудь.

В конце концов, его крик перешел в рыдания. Я молчал, а он плакал. Жаль, он был не настолько глуп, чтобы не понять насколько унизительно его положение. И, к несчастью, его ума вполне хватало, чтобы понять, что я, его брат, являюсь причиной этого унижения.

Я хотел, чтобы он говорил со мной прямо и откровенно. Например, сказал бы просто: «Отстань от Сунми, она моя девушка, даже смотреть не смей в ее сторону!» Тогда я мог бы отвечать. Но он ничего такого не говорил. Он не хотел вступать со мной в диалог. Гордость не позволяла ему разговаривать с таким дерьмом, таким сукиным сыном, как я. И я это понимал.

Через три дня я ушел из дома, но желание брата, чтобы я исчез, было ни при чем. Побои, страх перед братом — все было ни при чем. Уж пусть он меня простит, но я был ему не по зубам. Что он мог сделать мне? Самое большее — обозвать дерьмом и сукиным сыном, поколотить в запале, а потом расплакаться от бессилия. С его непомерной гордостью он мог ранить и заставить страдать только самого себя. Все это было ни при чем. Не из-за брата я ушел из дома, я ушел из-за Сунми. Забыть ее холодное равнодушие я не мог. Перед глазами стояла она: вот она выглядывает из-за спин столпившихся прохожих, а на лице у нее недоумение и страх, вот мать уводит ее в дом, обняв за плечи, она оборачивается — и я вижу ледяной блеск ее насмешливой улыбки. Закрываю глаза — не могу забыть, открываю — и снова тот же мерцающий отблеск. Мне не было больно, когда брат избивал меня — наверно, ее презрительная усмешка подействовала на меня, как заморозка, и я ничего не ощущал. Никаких намеков на то, что заморозка отойдет, не было. В таком состоянии невозможно было жить нормальной жизнью. Время шло, а я, будто под анестезией, ничего не чувствовал. Подготовка к вступительным экзаменам какое-то время занимала меня, но теперь я не мог учиться.

Я не мог больше жить с братом в одной квартире. Он постоянно напоминал мне о Сунми. Последней каплей стали слова, сказанные мне матерью. Она отнеслась ко мне, как к последнему негодяю.

— Как же ты мог? Что брат тебе сделал?..

На мой взгляд, она возмущалась гораздо больше, чем следовало. По ее реакции можно было подумать, как будто это на нее, замужнюю женщину, кто-то позарился. Бред, конечно. Ее наши с братом дела вообще не касались. А если уж она решила вмешаться, то было бы правильнее сохранять нейтралитет. Но справедливости от нее ждать не приходилось, так что вывод напрашивался сам собой — не надо было ей лезть. Мне было нечего терять, дом стал мне ненавистен, тогда я готов был жить, где угодно, лишь бы не оставаться в нашей квартире. Я уже сбежал из дома однажды, так что в моем тогдашнем состоянии было нетрудно решиться на это еще раз.

Выходя из квартиры, я в качестве символической церемонии, знаменующей мой уход из дома, прихватил с собой фотоаппарат брата. По-детски наивно я думал, что, поскольку фотоаппарат очень дорог брату, поскольку это даже больше, чем просто вещь для него, то, забрав фотоаппарат, я смогу отнять у брата что-то очень дорогое, смогу оторвать и унести с собой кусочек его души. Ведь фотоаппарат был его глазами, был его словом. Зоркими глазами и правдивым словом. Без фотоаппарата он не мог ничего увидеть, не мог ничего высказать. Нетрудно себе представить, как он будет расстроен, взволнован, шокирован, когда обнаружит пропажу. Уходя из дома с фотоаппаратом, с его глазами и словом, я сжигал мосты, обратной дороги мне не было. Отрезав пути к отступлению, я сам себя назначил боевым генералом, которому остается только решительно атаковать. Кроме того, фотоаппарат был дорогой и мог принести мне реальную пользу, когда я уйду. Выходя из дома с фотоаппаратом брата на плече, я несколько раз ухмыльнулся. От необъяснимого удовольствия легонько щекотало плечо, по всему телу бегали мурашки.

Хозяин магазина техники был более чем доволен. Разглядывая фотоаппарат со всех сторон, он спрашивал, не жалко ли мне расставаться с такой драгоценностью, а у самого слюнки уже так и текли. Вещь и вправду была стоящая: мать купила фотоаппарат по просьбе брата во время поездки в Японию, это был Никон FM2, потом к нему еще докупили объектив 135 на 200 миллиметров. Было сразу видно, что это аппарат для профессионалов. Вместо того чтобы назвать цену, продавец осторожно поинтересовался, сколько я хочу получить за фотоаппарат, было видно, что он хочет быть вежливым со мной. Но он ошибался во мне — я ни черта не знал про фотоаппараты и мне было плевать на его дружелюбие. С полным безразличием я сказал, что возьму столько, сколько он заплатит. Наверно, в тот момент со стороны казалось, что я очень страдаю. Видимо, мое выражение лица внушило ему жалость, и он решил, что я переживаю, потому что должен расстаться с тем, что для меня чуть ли не дороже жизни. Последовали дежурные слова похвалы — мол, вы так аккуратно обращались с фотоаппаратом, он как новенький — продавец пытался продемонстрировать сочувствие. Повторяя, что пользовался ли я камерой или нет — на цену это почти не влияет, он назвал кругленькую сумму, которую готов был отдать. Оказалось гораздо больше, чем я ожидал. Я еле сдержался, чтобы вслух не высказать своего удивления. Но тут же сориентировался в ситуации и печально кивнул, изображая фаната фотографии, расстающегося со своим фотоаппаратом, который берег как зеницу ока. Мой собеседник сориентировался не хуже меня и открыл кассу, изо всех сил стараясь показать, что он понимает мои чувства. Мы оба играли, как в пьесе. Интересно, бывают люди, которые не играют? Разве могло быть по-другому, если мой собеседник заранее распределил роли, и мне оставалось лишь говорить соответствующий текст? Наша жизнь один сплошной спектакль.

Прежде чем отдать мне деньги, продавец спросил мое имя и номер телефона — чистая формальность, но вдруг пригодится. Ну что ж, эта часть пьесы была несложной, я не стал отказывать ему.

— Конечно.

Я взял протянутую мне бухгалтерскую книгу и записал наш домашний адрес — немного поколебавшись, вместо своего имени я вписал туда имя брата и его номер. Тайно продать вещь, принадлежащую брату, дело неблаговидное, но врать даже об имени владельца казалось мне уже полным абсурдом. Как будто в подтверждение того, что его просьба была лишь формальностью, продавец, даже не взглянув в книгу, отдал мне деньги.

— Пересчитайте, — сказал продавец, но я просто сунул деньги в карман. — Заходите еще. На улице Чонно магазина с таким хорошим товаром больше не найти.

На прощание он улыбнулся, как мне почему-то показалось, через силу, и я, состроив нахмуренную мину, направился к выходу. Сцена была почти сыграна.

— Там не пленка внутри? — послышалось за моей спиной, когда я выходил из магазина.

— Все равно, — бросил я и ушел, даже не обернувшись.

Как будто тем, что мне все равно, можно было гордиться. Что за дело было мне до этой пленки? Я и представить себе не мог, какую роль сыграют эти снимки, попав уже в другой спектакль, — наш с братом.

О том, что следователи в штатском обшарили каждый уголок комнаты брата, я узнал позже. Все до одной фотографии были конфискованы. Разве могло мне прийти в голову, что брата и его друзей будут допрашивать в полиции, что его отошлют в армию, ампутируют ему ноги и лишат всех его фотографий?

Брат потерял ноги и свое дело. Он больше не фотографировал. Сунми он тоже потерял. Я не знал, как они расстались. Знал только, что теперь ее не было рядом с ним. Я забрал у него только фотоаппарат, а он потерял так много. Мысль о том, что я продал фотоаппарат с пленкой внутри и оставил в магазине имя брата, неотступно преследовала меня, невыносимо было осознавать, к каким последствиям все это привело.

Вот так я стал должником. Я был закабален. Мой долг огромен, неподъемен. Временами я думаю, что мне не хватит всей жизни, чтобы заплатить долг брату.

12

Когда я протянул брату новый фотоаппарат — точно такой, как тот, что я продал несколько лет назад, — он не сказал ни слова и отвел взгляд. Похоже, ему мое поведение показалось подозрительным и странным. Видно было, что он не знал, как реагировать. Внимательно наблюдая за братом, я промямлил, что здорово бы было, если бы он снова начал фотографировать. При этих словах мое сердце сильно забилось. Я, конечно, не надеялся таким вот образом расплатиться со своим долгом. Нет, но я искренне хотел, чтобы брат опять загорелся идеей фотографии. Я хотел увидеть его прежнего — самоуверенного, гордого, даже немного надменного.

Однако отдать ему фотоаппарат было нелегко. Я сомневался: а вдруг это бессовестный поступок с моей стороны, который напомнит брату о тех унижениях, которым он подвергся по моей вине, вдруг это совсем сломает его, что тогда? Я долго колебался. Фотоаппарат три дня лежал на моем столе, как бесполезное и неуместное украшение. Я знал, где он должен быть, и, наконец, решился. Собрав все свое мужество, я взял фотоаппарат и пошел к брату в комнату.

— Я обошел всю улицу Чонно, чтобы найти его. — Молчание брата так смущало меня, что я говорил все, что приходило на ум.

Насчет того, что мне пришлось попотеть, чтобы найти камеру, я не врал. Таинственный клиент, звонивший мне, уплатил задаток, и теперь я располагал внушительной суммой. После моих воплей о том, что я не собираюсь работать на него, тратить эти деньги было неумно. Надо было во что бы то ни стало вернуть их. Но, как это сделать, я не знал, и мой клиент планомерно давил на меня, настаивая на выполнении работы. У меня и так не было твердой решимости отказывать ему, а когда я увидел круглую сумму на своем счете, мое сердце дрогнуло. Чувство вины, которое преследовало меня поначалу за то, что я хочу потратить деньги этого человека, вытеснила мысль о покупке нового фотоаппарата брату. Мне даже пришло в голову, что деньги специально появились, чтобы толкнуть меня на этот шаг, и я считал уже чуть ли не долгом своим потратить то, что само плыло в руки.

Я пошел на улицу Чонно искать тот самый магазин, где давным-давно я продал камеру брата. Казалось, его будет несложно найти, но на узкой улочке, сплошь увешанной крохотными вывесками, было полным-полно магазинов фототехники, похожих друг на друга так, что отличить один от другого было невозможно. Одинаковые по размеру таблички с похожими названиями сбивали с толку. Я тщетно надеялся встретить хозяина той лавки — невысокого, лысеющего, полного мужчину сорока лет с красным лицом. Его нигде не было. Я обошел улицу несколько раз, и в какой-то момент мне пришла в голову здравая мысль, что поиски совершенно бесполезны — я уже еле волочил ноги от усталости и с радостью остановился. Даже если бы я нашел тот самый магазин и того самого продавца, вряд ли мне удалось бы достать тот самый фотоаппарат. Конечно, это было бы потрясающе — фотоаппарат, впитавший тепло рук брата, тепло его души, но возможно ли, что тот самый продавец хранит его у себя по сей день? В конце концов, я решил, что достаточно будет просто купить фотоаппарат той же модели. Зайдя в первый попавшийся магазин, я купил Никон FM2, отдав за него приличную сумму.

Брат слушал мой нудный, сбивчивый рассказ, не произнося ни слова, чем ужасно смущал меня.

«Зря старался». — Вот и все, что я услышал в ответ. Его отказ был очевиден, но я, делая вид, что не понимаю этого, произнес заготовленную заранее речь. Запинаясь поначалу, я потихоньку разошелся, и слова полились на удивление свободно.

— Помнишь? Как я приходил к тебе в комнату посмотреть снимки, которые ты сделал. Как ты рассказывал мне о некоторых. «Посмотри, вот здесь все правда», — говорил ты, и твой голос немного дрожал от волнения. «Правда здесь», — говорил ты. «Я фотографирую, чтобы запечатлеть и засвидетельствовать то, что происходит на самом деле». Ты казался таким уверенным и взрослым, когда говорил это. Через твои фотографии мне открывалась правда о том, что происходило в те годы. Я не читал газет, и мне это было не нужно. Ведь ни одна газета не могла рассказать о событиях тех дней честнее и откровеннее, чем снимки, которые ты делал. Я видел голые факты и ощущал боль и безнадежность, ненависть и скорбь нашего времени…

Мой голос тонул в темноте комнаты. Я не выношу серьезных разговоров, но теперь был, как никогда, серьезен. Почему некоторые воспоминания причиняют страдания даже спустя много лет?

— Но когда я смотрел на твои снимки, то чувствовал какое-то облегчение. Тогда я не понимал, почему, но теперь, кажется, додумался. На фотографиях были цветы, деревья, облака, небо — разве не прекрасно все это? Я искал на снимках не только гнетущую реальность, но и легкость красоты. Я был в целом согласен с тобой, с тем, что честность и нравственные принципы должны определять точку съемки и ракурс, но мне хотелось чего-то еще, например, чтобы на твой выбор влияли еще чувства и фантазия. Ты был одержим идеей исторической и общественной правды, а я ждал, что ты пойдешь дальше и откроешь сердце природе, человеку. Мне хотелось, чтобы ты не закрывал глаза на другую сторону истины. Чтобы ты снимал, ну, не знаю, например, наготу женщины, красоту любимого лица. А цветы, деревья, облака, небо — были бы фоном. Ты же знаешь, что я тайком пробирался к тебе в комнату и уносил фотографии, — то одну, то другую. Может быть, тогда я искал именно такой снимок.

Я заметил, как исказилось лицо брата. «Не возвращайся к прошлому», — кричало что-то внутри меня. Я подумал, что надо остановиться, но не смог. Мной овладела страсть, сдержать которую было мне не по силам.

— Начни снова фотографировать. Посмотри на мир через объектив, как раньше. Ты должен свидетельствовать о красоте мира твоими снимками. И я получу прощение. Ради меня, пожалуйста…

Нужно было остановиться, как только мне пришло это в голову. Но я не сделал этого, и довел брата до исступления.

Его взгляд помутнел, глаза закатились. Он побледнел как полотно, кожа на лице напоминала с виду кусок мятой бумаги, обтянутый сверху тонким полиэтиленом. Он весь сжался, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. Но, несмотря на сопротивление, его рот сам собой широко открылся, точно он собирался заниматься вокалом, и наружу вырвался вопль. «Аааа!» Это было похоже на рычание дикого зверя. Он схватился за ворот футболки и начал тянуть его вниз, словно был не в силах терпеть жар внутри себя. Тонкий хлопок с треском разорвался. Этого ему было мало, он принялся разрывать все, что было на нем надето. Почти голый, он начал царапать себя ногтями. Обеими руками он терзал бледное, давно не видевшее солнца, тело. Во мгновение ока его грудь покрыли беспорядочные красные полосы, напоминавшие следы от граблей. Будто изнутри его пожирал огонь, он катался по циновкам, жестоко ударяясь головой то об пол, то об стены. Капли пота и крови стекали по его искаженному лицу. Он все время кричал. Его тело сотрясали приступы агонии, будто у него внутри жил зверь, который захотел выбраться наружу.

Оцепенев от ужаса, я просто стоял и смотрел. Наконец, совладав с эмоциями, попытался схватить его, как-то сдержать, но справиться с ним я не мог. Не знаю, откуда в нем было столько сил. Внутри у него будто взорвалась бомба. Словно где-то в его теле готовился взрыв, и вот — настало время. Или его тело само по себе было бомбой, может, это даже ближе к правде. Как и говорила мать, брат, обычно спокойный, вдруг переставал понимать, где он, кто он. В такие минуты он разрывал на себе одежду, катался по полу, царапая себя, рвал на голове волосы. Все было точно, как она описывала. Словно это было шоу, разыгранное специально в доказательство ее слов. А что еще говорила мать?

«Во время приступов он разрывает на себе одежду, царапает себя до мяса, рвет на голове волосы… Он как будто в агонии. Он ползает голый, делает непристойные движения. Даже говорить стыдно… Он совершенно теряет контроль над собой… На это просто невозможно смотреть…» — вот что еще говорила мать. Задыхаясь, я бросился к нему. Он крутился на полу, будто его затягивало в водоворот, срывал с себя оставшуюся одежду, его лицо в разводах пота и крови было страшно — на это и правда было невозможно смотреть. Я запачкал лицо и одежду в его крови, поте и слезах, я просто не мог дальше быть свидетелем всему этому.

Есть кто-нибудь дома? Домработница ушла на рынок, ее нет. Бешено колотя ногой в дверь, я закричал:

— Сюда! Сюда! Помогите!

Отец пришел не сразу. Брат уже сорвал с себя всю одежду и совершенно голый ползал по комнате, то ли рыдая, то ли истерично хохоча, когда дверь в комнату отворилась, и отец появился на пороге. Я не сказал ни слова, а только указал кивком на брата. Хотя это было необязательно. Отец все видел и слышал сам. Однако он был спокоен. С непроницаемым лицом он наблюдал за братом.

— Отойди от него, — только и сказал он.

Что он такое говорит?

— Отец, ты что, не видишь, как он мучается? Отойти? Да как это можно?

Но отец был непреклонен.

— Оставь его в покое и уходи отсюда! — отрывисто и жестко выкрикнул он.

Его голос звучал так решительно, твердо, как никогда раньше, и я не мог ослушаться. Я отпустил сотрясающееся в судорогах тело брата и, схватив свои вещи, выбежал из комнаты. Отец с грохотом захлопнул за мной дверь.

— Дурак, — донеслось мне вслед.

Я не сразу понял, кого имел в виду отец.

Приступ у брата продолжался около получаса. Отцу было прекрасно известно, что во время приступов брат крушит и ломает все вокруг. Но так же хорошо он знал, что если пытаться сдержать его силой, будет еще хуже. Поэтому я догадался, что «дураком» он мог назвать только меня.

Комната брата представляла собой печальное зрелище. Будто и вправду там разорвалась бомба. Повсюду в беспорядке валялись сломанные, разбитые вещи. Среди обломов и осколков лежал брат. Его глаза были закрыты, конечности бессильно раскинуты. Вид его обрубленных по колено ног резанул глаза. Царапины и ссадины на всем его теле будто свидетельствовали о разразившейся здесь недавно битве. В комнате стоял специфический запах. Повсюду была его сперма. Так вот откуда этот странный запах, заполнивший помещение, и вот почему я чуть не упал, поскользнувшись у входа. В смятении я замешкался у двери, не зная, куда ступить. Жалость и отвращение, боль и злорадство — сложные чувства наполняли мою душу, смущая, не давая решиться и сделать шаг.

— Отойди.

Я все стоял, нахмурившись, на пороге, когда подошел отец, и, заставив меня посторониться, направился к брату. Вздохнув, он открыл окно, приподнял брата, который все еще лежал на полу, и потащил его в ванную, бормоча что-то себе под нос. Брат обхватил отца за шею, как делают маленькие дети, когда их берут на руки. Похоже, сознание возвращалось к нему.

Отец усадил брата в специально сделанную для него ванную и открыл кран. Из душа хлынула вода. Попробовав рукой температуру воды, отец направил струю на брата. Тот не шелохнулся. Только по зажмуренным глазам и плотно сжатым губам можно было понять, какую муку ему приходится терпеть. Похоже было, что дай ему малейший повод, и он расплачется. Он время от времени бросал на меня быстрые взгляды — его явно нервировало то, что я наблюдаю за ним, и я стал собирать разбросанные по комнате вещи. Каждый раз, наступая на что-то скользкое, я весь сжимался, поэтому мои движения были скованными и неловкими.

Отец намылил брата, осторожно смыл пену и выключил воду. В отличие от меня, он действовал аккуратно и сосредоточенно. Я не узнавал его. Мне было интересно, о чем он думает, но я не решался спросить.

Отец уложил брата на кровать. Его обнаженное тело напоминало сейчас тельце младенца. Он будто попал в непорочный, свободный от страстей и унижений, мир детства. Отец помазал царапины и ссадины на коже брата мазью и укрыл его легким одеялом. Все это он проделал в полном молчании. Я смотрел, как брат отвернулся к стене и забрался под одеяло с головой. Тогда что-то шелохнулось в моей душе. Но я не сразу понял, что это было за чувство.

Отец взял тряпку и принялся за уборку. Я сказал, что помою все сам, но тряпку у него не забрал. Понимая, что я предложил помощь машинально, отец, не обращая на меня внимания, продолжал работу. Он ходил туда-сюда, расставлял по местам вещи, мыл в ванной тряпку, возвращался обратно и снова принимался за дело. До самого конца он оставался спокойным и сосредоточенным. Время от времени он приподнимал одеяло, под которым лежал брат. Мне было неловко стоять и смотреть на это, и я вышел из комнаты.

13

Позже я понял, что всколыхнуло мою душу в тот момент, когда я смотрел, как брат лежит на кровати, отвернувшись к стене и с головой накрывшись одеялом.

Мне нужно было подышать свежим воздухом, и я вышел прогуляться к императорским гробницами — дойдя до конца тропинки, я снова увидел, как тонкие, нежные ветви стиракса обвивают могучую сосну, передо мной снова была непроглядная темнота дремучего девственного леса. В тот момент на меня снизошло озарение. Я будто увидел перед собой лицо брата и внезапно понял: больше всего на свете ему нужна Сунми. Психиатр сказал, что первый шаг к выздоровлению пациента может быть сделан только тогда, когда обнаружена причина заболевания. Если так, Сунми была единственным спасением для брата. Не девицы с лотосового рынка, а Сунми. Я не собирался настаивать на этой очевидной истине. Я не собирался выяснять, как брат расстался с Сунми, где сейчас она и что делает. Хотя именно это больше всего интересовало меня. Потому что образ Сунми еще не стерся из моего сердца. Я не хотел снова делать свою жизнь частью мира, в котором жила она, и не хотел снова втягивать ее в ту реальность, в который жил сам. Это слишком сложно. Я не забыл ее. Я и не думал, что должен ее забыть. Достаточно того, что я жил в другом мире. В мире, где нет ее. Мой побег из дома был попыткой убежать от нее, и отчасти эта попытка была успешной. С этой точки зрения даже к лучшему, что я не нашел Сунми рядом с братом, когда вернулся жить домой. Иногда я вспоминал, как она пела под гитару, и мне казалось, что я слышу ее голос. И по-прежнему я представлял себе, что она поет только для меня одного, и слишком смелые мечты заставляли меня смущенно улыбаться. Ее не было в моей жизни — это было хорошо и правильно.

Но теперь все изменилось, моя душа требовала, чтобы я нашел Сунми. Это было не логичное решение, а просто импульс, но такие внезапные озарения были в моем характере, я верил в иррациональное и необъяснимое. Я думал, что должен найти Сунми так, будто это было мое домашнее задание, я не планировал, что буду делать, когда найду ее, я просто не мог ждать. Охваченный нетерпением, я заспешил домой.

Брат совсем обессилел и будет еще некоторое время спать. В любом случае, сейчас прийти и говорить с ним о Сунми — нельзя. Можно было бы посоветоваться с отцом, но я сомневался, станет ли он вообще о чем-либо говорить со мной. Однако мне хотелось поговорить с ним — то, как он ухаживал за братом, произвело на меня огромное впечатление. Я был глубоко тронут этой, доселе неизвестной мне, стороной его характера. Первый раз в жизни мне пришло в голову, что я совсем не знаю отца. Да разве только его? Спросить, что я знаю о матери, о брате — да, признаться, толком ничего. Мы очень мало времени проводили вместе, в кругу семьи. Мне стало грустно. Печаль переполняла мое сердце. Будто боясь, что расплещу все чувства, и в сердце ничего не останется, я что есть мочи бежал домой.

Отец смотрел телевизор. Если он не играл в шашки сам с собой, не поливал цветы или не ушел прогуляться, значит, сидел перед телевизором. По пятидесяти каналам, в том числе кабельным, круглые сутки транслировались разные передачи. Но отец их не смотрел. У него всегда работал один и тот же канал, посвященный игре в шашки. Он не включал ни новости, ни сериалы. Похоже, его не интересовали никакие события в мире, он даже газет не читал. Собственно, как и я.

Отец выглядел усталым. Он даже не шелохнулся, когда я принес ему кофе. Я поставил перед ним чашку и, проследив за его взглядом, тоже сосредоточился на экране телевизора. Отец сидел, уставившись на шашечную доску. Может быть, он таким образом пытался оценить свои собственные силы в игре. Но я в шашки не играл, и мне эта передача показалось невыносимо скучной. Пока я пил кофе, отец сидел, не отрываясь от этого занудства на экране, он не сделал ни глотка из принесенной мной чашки и, будто вообще не замечая, что я рядом, смотрел передачу. Похоже, пока она идет, поговорить с отцом не удастся, но я понятия не имел, когда игроки закончат партию. Делать нечего, я допил кофе и, забрав свою чашку, вышел из комнаты.

Впервые за долгое время я достал свою дорожную сумку, расстегнул молнию внутреннего кармана и нащупал там кассету с записью песен Сунми. Во время моих скитаний вдали от дома я всякий раз, когда накатывали воспоминания, ставил эту кассету и слушал, как она пела. Я ни разу не подумал, что должен забыть ее. Ни разу даже не попытался. Так что причин не слушать эту запись не было. Наоборот. Я слушал ее пение снова и снова и задавал направление моей упрямой страсти, которая рвалась на волю. Если бы не эти песни, я бы, наверно, бросился к Сунми. Но, вернувшись домой, я перестал слушать кассету. Я не открывал дорожную сумку ни под каким предлогом. Отчасти из-за брата, отчасти из-за того, что я научился контролировать свою страсть и без этой кассеты. Может быть — сознательно или неосознанно, не знаю — я и домой-то решил вернуться, потому что смог справиться со своими чувствами.

Я вставил кассету в магнитофон и подключил наушники. Я не хотел ни с кем делить песни Сунми. Все было как раньше, ничего не изменилось.

Вот моя душа, для тебя слепила ее.

Так давно она ждет лишь тебя —

Долго ли ждать еще будет сердце мое?

Неужели не взглянешь хоть раз?

Пока душа не растаяла,

Пока не сгорела дотла, как свеча,

Сделай фото души моей, мастер.

Пока она, как огонь, горяча.

Звуки ее песни обволакивали меня подобно благоуханному аромату. Все было как раньше. Ничего не изменилось.

14

Найти Сунми было несложно. В конце концов, подобные вещи были моей работой. Я прекрасно помнил, где жила ее семья несколько лет назад. У меня даже адрес был записан и телефон. Первым делом я позвонил ей. На мою просьбу позвать Сунми какая-то пожилая женщина с хриплым голосом заявила, что здесь таких нет, и бросила трубку. Я набрал телефон справочной, 114, и узнал новый номер Сунми.

Как сказали мне в регистрационном бюро, три года тому назад ее семья переехала. Но они по-прежнему жили в Сеуле, причем недалеко от старого дома. Я опять позвонил — уже по новому номеру. Не знаю точно, кто взял трубку, но, скорее всего, этот низкий голос принадлежал ее отцу. Я попросил позвать Сунми — мужчина переспросил в ответ, кто это, — я колебался, не зная, что ответить. Кем я ей прихожусь? И, что еще важнее сейчас, как мне представиться ее отцу?

— Вам нужна Сунми? — В его голосе зазвучали нотки удивления и беспокойства.

Первое, что мне пришло в голову, это назваться ее старым другом. Похоже, мой собеседник не особо-то поверил мне, потому что коротко ответил, что ее нет, и повесил трубку, даже не спросив моего имени.

Перезванивать опять не было смысла. Похоже, Сунми не жила с родителями. Или она стала жить одна, самостоятельно, или… Неужели она вышла замуж? Ничего странного, этого вполне можно было ожидать. Ей ведь уже больше тридцати. Мне все равно стало грустно.

На следующий день я позвонил по тому же номеру, чтобы еще раз попытаться узнать, как можно связаться с Сунми. Мужчина, которого я накануне принял за ее отца, ничего не заподозрил. Что, в общем, было естественно. Я не стал повторять вчерашних ошибок и заранее решил, что представлюсь однокурсником Сунми. Работая посредником, я делал так не раз. Когда я сказал, что, как староста, собираю контакты бывших однокурсников, чтобы устроить вечер выпускников, отец Сунми без вопросов дал мне ее новый номер и адрес. Я поблагодарил и повесил трубку.

Сунми переехала в маленький городок на востоке от Сеула. Дом, где она жила, был окружен небольшими горами. Здание пряталось в тени высоких деревьев с широкими листьями. Семнадцать часов я дежурил у ее подъезда. Долго, но не для меня. Однажды, когда я еще работал посредником, мне пришлось вот так, не сходя с места, провести двадцать восемь часов. Я шпионил за одной женщиной, причем за все двадцать восемь часов она так и не вышла из своего дома — ее мужу, который поручил мне проследить за ней во время его командировки, явно нужно было лечиться от патологической ревности.

Дом Сунми стоял за большим торговым центром. С крыши торгового центра хорошо был виден ее подъезд и окна ее квартиры. Весь день они были занавешены шторами. Их открыли, только когда солнце село и на улице зажглись фонари. К этому моменту я опустошал уже третью банку с кофе. Открыв банку, я наблюдал, как у нее в коридоре загорается свет. Я помнил ее так хорошо, будто в последний раз видел только вчера. Стрижка «боб», бледное лицо без макияжа, белая футболка и улыбка, ясная, как весеннее солнышко… в тот момент, что я поднес к глазам бинокль, мое сердце сжалось от нежности. Она была там. Стрижка «боб», белая кожа, ни грамма макияжа…

Она порхала по комнатам. Будто парила по воздуху. Зашла в комнату — переодевшись, вышла. Платье небесного цвета, как у героинь диснеевских мультфильмов, делало ее похожей на проворную рыбку. Казалось, она по-рыбьи юрко плавает туда-сюда. Зашла в ванную, вышла оттуда, вытирая лицо полотенцем, достала из сумки продукты, убрала их в холодильник, включила воду в кухне, помыла персик, откусила большой кусок. Я представил, как персиковый сок стекает мимо губ по ее руке. Она занялась ужином: брала что-то из холодильника, мыла, нарезала, варила. Потом, наверно, все приготовив, села на диван, взяла пульт от телевизора, направила на экран, но почти сразу выключила телевизор и нажала на кнопку включения музыкального центра. Поставила какой-то диск. Музыку услышать я не мог. Только видел Сунми. Она откинулась назад. Ее волосы разметались по голубому узорчатому дивану. Она долго сидела так, не шевелясь. Я неотрывно следил за ней в бинокль. Она закрыла глаза. Наверно, сильно устала за день. Через некоторое время мне показалось, что она заснула.

Я опустил бинокль и хотел сделать глоток кофе. Но банка была пуста. Комкая пустую жестянку в руках, я почувствовал непреодолимое желание позвонить Сунми. Я достал телефон и набрал номер. Раздался гудок. Я опять поднял бинокль и, приложив телефон к уху, смотрел на окна ее квартиры. Я стремился не пропустить ни малейшего ее движения. Я ловил колебания воздуха, которым она дышала, и если бы только это было возможно, то следил бы за звуками музыки, выплывающими из музыкального центра. Еще один гудок. Она, наконец, пошевелилась. Подняла голову с дивана и посмотрела куда-то рядом с собой. Опять раздался гудок, она медленно встала — наверно, и правда, спала — ее походка была неуклюжей, как бывает спросонья. Сердце выпрыгивало у меня из груди. Сейчас она ответит на мой звонок. Прикрыв трубку рукой, я перевел дыхание. Раздались еще два гудка, она исчезла из поля зрения и почти сразу появилась снова.

Но что это — на этот раз она была не одна. Она ненадолго ушла со сцены и теперь вернулась, ведя за собой какого-то мужчину в синем костюме. Поставив черный портфель на диван, он плюхнулся туда, где только что сидела Сунми. Он развязал галстук и, наверно, что-то сказал ей, но я, конечно, ничего не слышал.

Сунми пошла к телефону, однако, кажется, ей было все равно, успеет ли она до того, как гудки прекратятся, — перекинувшись парой фраз с мужчиной, она сняла трубку. Наконец-то я услышал ее голос:

— Алло?

Я молчал. Между тем, как я набрал ее номер, и тем, как она подошла к телефону, прошла целая пропасть времени, за которое все логические цепочки в моем сознании перепутались, и теперь у меня в голове был полнейший хаос.

— Я не могу разговаривать, глядя на это, — пробурчал я про себя.

Если видишь аппарат абонента, телефонный звонок не имеет смысла. Даже если бы телефоны с видео стали широко распространены, я не стал бы таким пользоваться. Неуместные мысли рождались в тот момент в моем спутанном сознании.

— Алло? Говорите, — снова услышал я ее голос.

Она ждала моего ответа, но я не мог говорить. Она пожала плечами, обращаясь к мужчине, развалившемуся на диване. Он что-то сказал и тоже пожал плечами. В тот момент я услышал через телефонную трубку его голос, но не разобрал слов. Он жестами показывал ей, чтобы она положила трубку и скорее обняла его, — это было понятно даже мне, наблюдавшему за ними в бинокль с крыши торговых рядов, и она уж тем более не могла не понять таких простых знаков.

Я видел, как она положила трубку и подошла к нему. Мой звонок был закончен, но я не мог оторваться от бинокля. «Если видишь аппарат абонента, телефонный разговор не имеет смысла», — опять ни с того, ни с сего пронеслось у меня в голове. Я видел, как она села к нему на колени. Видел его руки, которые, как плющ, обвили ее тело. Видел, как она зарылась в его объятия. Видел, как его рука мягко скользила, словно плыла, по ее спине.

Что было дальше, я не увидел. Я отшвырнул от себя бинокль. От удара о цемент корпус бинокля треснул. Я опустился на пол и сидел неподвижно долгое время, даже не думая поднимать бинокль. В голове у меня по-прежнему была полнейшая путаница. Не знаю, почему захихикал… Не от жалости ли к себе? Меня одолевали сомнения — кто я ей, имел ли я право приходить? Раньше я подслушивал ее пение. Я слушал, как она поет для другого, и меня трясло от бешенства. Теперь, много времени спустя, я мог в лучшем случае подглядывать за ней. Как и раньше, с ней рядом был не я, а другой. Я был глубоко несчастен.

Я велел себе забыть обо всем и покинуть это место. «Уходи, уходи!» — кричал во мне интуитивный защитный механизм, пытаясь спасти меня от новых унижений. Я вскочил. Они сидели за столом и ужинали. Я стремглав бросился вниз по лестнице.

15

В восемь двадцать утра она вышла из дома. Села в машину ярко-красного цвета. Я уже давно ждал ее, не выходя из салона своего автомобиля. Она была образцовым водителем, поэтому следовать за ней, сохраняя оптимальное расстояние, было несложно.

Вчера я так и остался в этом городке. Я собирался уехать, но что-то держало меня, кроме того, я вспомнил, что приехать сюда было не моей прихотью, я сделал это ради брата. Сначала я хотел перекусить в торговом центре, но в итоге зашел в пивную в стороне от жилых домов, выпил там пива и медленно, словно и вправду был совсем пьяный, пошел обратно к ее дому. В супермаркете купил еще несколько банок пива и в растерзанных чувствах снова залез на крышу.

Шторы на ее окнах были опущены, будто занавес после спектакля. С правой стороны окна мне почудилось какое-то движение. Всегда хотел знать, что делают актеры после представления за опущенным занавесом. Я еще пристальнее вглядывался в пространство сцены по окончании действия. Я хотел увидеть больше, смотрел во все глаза, пытаясь понять, что же происходит там, за занавесом, но ничего не мог рассмотреть, кроме тени справа, поэтому даже предположить, что там делается, было сложно. Я рисовал в своем воображении то, чего не мог видеть, но стоило мне включить фантазию, у меня бешено заколотилось сердце и помутилось в глазах — я поспешил выбросить все из головы. Я вспомнил, как в двадцать два года подслушивал под дверью комнаты брата, и мне стало больно. Она была с другим тогда, она с другим и сейчас. Все было ясно, как день.

Я сел на цементный пол, сохранивший слабый намек на тепло полуденного солнца, и принялся за пиво. Если бы не охранник, который появился в дверях с фонарем, я просидел бы там до следующего дня.

— Кто там? — выкрикнул он, стоя у входа на крышу. В меня ударил луч фонаря. Я закрылся рукой от света. — Спускайся отсюда. — Не подходя ко мне, он стоял у двери — то ли трусил, то ли осторожничал.

Я жестом показал, что все понял и поднялся. На полу в ряд стояли банки из-под выпитого мной пива.

Прежде чем спуститься с крыши, я невольно бросил взгляд на ее дом, ее окна по-прежнему были занавешены. Я спросил у охранника, который час. Подойдя к нему поближе, я увидел, что его лицо все испещрено морщинами.

— Около десяти, — ответил пожилой охранник по-прежнему настороженно. Я прошел мимо него вниз по лестнице.

В тот момент я подумал, что надо бы возвращаться домой. Сунми вышла замуж, и, похоже, ей неплохо живется. Стоило ли волновать ее напоминаниями о прошлых отношениях? Не знаю, как нам с братом, а ей-то какая от этого польза?..

Я, наверно, так бы и ушел, если бы не наткнулся на того мужчину, выходящего из дома. В темно-синем костюме, с черным портфелем в руке. Он был одет так же, как когда пришел к ней в квартиру. Размашистыми шагами он прошел мимо меня к тому месту, где оставил машину. Заинтригованный, я не сводил с него глаз. К счастью, на улице повсюду стояли фонари, так что было достаточно светло, чтобы я мог удовлетворить свое любопытство. Аккуратная короткая стрижка, красноватое лицо, очки, пронзительный взгляд. Я рассеянно смотрел на его прямую спину и не мог отделаться от смутного ощущения, что видел этого человека раньше. Я стоял как столб и пытался вспомнить, где это могло быть. Но в голове не было ни единой мысли — все словно разлетелись. Между тем, мужчина сел в машину, темно-синюю, как его костюм, и уехал. Двор опустел, и у меня на душе вдруг стало пусто… То, что она осталась одна дома, было одновременно подозрительным и восхитительным подарком. Но еще больше меня увлекала загадка личности мужчины в синем — это немного умерило мой бесстыдный восторг. Где же я видел его… В ее окнах погас свет, и я пошел искать место, где можно было переночевать.

Прежде всего, мне хотелось хоть немного поспать. Я валился с ног, наверно, из-за того, что пил весь вечер. Робкая надежда на то, что я лягу спать, а когда проснусь, все окажется не так запутано, заставила меня скорее залезть под одеяло, как только я вошел в номер небольшой дешевой гостиницы. Я заснул сразу, но неглубокий сон принес с собой лишь череду бессвязных видений, которая внезапно оборвалась, — я открыл глаза и резко сел на постели.

— Это он! — вскрикнул я.

С того момента я уже не мог заснуть. Я с нетерпением ждал, когда же наступит утро, и покинул гостиницу еще до рассвета.

Она припарковала машину у муниципальной библиотеки. Остановившись неподалеку, я ломал голову, что же мне теперь делать. Судя по той уверенности, с которой Сунми толкнула дверь библиотеки, она была не просто читателем. Я предположил, что она здесь работает, и не ошибся. Зайдя внутрь через полчаса (библиотека открывалась только в девять), я увидел ее, сидящую в кресле библиотекаря в читальном зале. Слегка наклонив голову, она смотрела на экран монитора, пока я, прислонившись к книжной полке, украдкой разглядывал ее.

Все такая же стрижка «боб», никакого макияжа. Все то же бледное лицо. Вот только улыбки — ясной, как весеннее солнце — не было и в помине. Профиль девушки, склонившейся над экраном, напоминал тонкие листья дерева, выросшего в тени. Сама собой напрашивалась мысль, что это результат пережитого ею за последние годы.

В библиотеке было всего несколько читателей, которые сидели или стояли, всецело поглощенные поиском нужных книг. Я хотел, чтобы Сунми заметила меня, но она почти не отрывалась от компьютера. Когда очередной посетитель подходил с необходимой книгой, она брала читательский билет и делала регистрационные записи. При этом она даже не поднимала головы. Не знаю почему, но у меня сложилось впечатление, что она не хочет встречаться взглядом с другими людьми. Казалось, словно что-то постороннее, чуждое, попало в ее душу и затаилось там.

«О, да тут любовь!» — Как удар молнии, всплыло в памяти наглое лицо того мужчины, который смотрел на меня с насмешливой улыбкой, будто разговор шел о чем-то нелепом. Его едкая улыбка с размаху швырнула мою искренность на асфальт. Сколько времени уже прошло. Но я помню все, будто это случилось вчера.

Она встала с места и направилась к книжным полкам. Прошла мимо меня, прижимая к груди стопку книг. Это было довольно рискованно: книг у нее в руках было столько, что верхнюю ей пришлось придерживать подбородком. Легкое дуновение ветерка — это она прошла мимо. Я тихонько вздохнул, пытаясь почувствовать ее запах. От нее исходил легкий аромат персика. Она шла, стараясь не уронить книги, и смотрела себе под ноги, так что не могла увидеть меня. Хотя в любом случае, вряд ли она бы меня узнала.

Она отошла от меня шага на три, и тут «бах» — раздался грохот. Огромная стопка книг ходила ходуном у нее в руках, и стоило ей на миг потерять равновесие, все рухнуло на пол. Книги валялись повсюду. Некоторые отлетели совсем далеко.

«Ой!» — для меня ее короткое восклицание было сигналом к тому, чтобы подойти. Оставаться в стороне и дальше было уже просто неприлично, и я, стараясь вести себе как можно более естественно, направился к ней. Она, присев, одну за другой поднимала с пола книги. Я стал ей помогать.

— Спасибо, — едва слышно прошептала она. Я клал собранные книги ей в руки.

— Давайте я сам поставлю их на полку? — Мой голос слегка дрожал.

— Да нет, ничего, — ответила она, снова зажав книги подбородком.

У меня перехватило дыхание. Вот бы она подняла голову и посмотрела прямо на меня. Интересно, какое у нее будет лицо, когда она поймет, что перед ней — я. Но она, будто решив вообще никогда ни на кого не смотреть, только слегка кивнула головой. Я все еще стоял у нее на дороге, поэтому она опять повторила: «ничего», как бы прося дать ее пройти, но я по-прежнему заслонял путь, и ей ничего не оставалось, кроме как поднять глаза и посмотреть на меня.

На ее лице, напоминавшем растение, которое выросло в тени, вдали от солнечного света, на миг отразилось сомнение, тут же сменившееся крайним смущением.

— Ах! — вырвалось еле слышно из чуть приоткрытых губ.

Несколько книг из тех, что она держала, опять со стуком упали на пол. Я нагнулся, чтобы поднять их. Ее глаза беспокойно бегали. Я не мог не понимать, что она относится ко мне с настороженностью и страхом. Мне стало больно. Само собой, я не ждал, что она скажет, как рада меня видеть, но, даже несмотря на это, нет, скорее в том числе и поэтому, меня охватило отчаяние. Глупо просить ее не волноваться, когда я сам в таком состоянии. Тем не менее, я, словно успокаивая человека, который только что испытал страшный удар, очень мягко сказал, что пугаться не надо — она снова уставилась в пол. Почему-то я вдруг заспешил, будто за мной кто-то гонится, и торопливо прибавил, что пришел сюда, потому что у меня к ней просьба.

— Речь не обо мне. Я не из-за того случая пришел. Не волнуйтесь. — Мой голос слегка дрожал. Я был жалок, как человек, который суетится, чтобы заслужить благосклонность собеседника.

Зато я был честен. В тот момент я четко осознал свое положение: я пришел встретиться с любимой женщиной брата ради него. Она дважды кивнула и, будто до конца овладев собой, направилась вдоль книжных полок. Я пошел следом. Она расставляла книги, а я, стоя у нее за спиной, говорил:

— Я приехал вчера, не знал, что вы работаете в библиотеке. Похоже, эта работа вам очень подходит. Я наблюдал за вами некоторое время, это было восхитительно.

Разумеется, я не сказал, что следил за ее домом вчера. И, конечно, промолчал о мужчине в синем костюме, который был с ней в ее квартире.

— Мне нужно кое-что сказать вам. Повторюсь — не о себе. Ни слова о себе — обещаю. Это неинтересная тема, да и говорить нечего. Мой брат — вы знаете, что с ним? Вот что я хотел спросить. И еще — почему вы расстались? Это все из-за того, что с ним случилось, да? Если так — у меня и в мыслях нет винить вас. Это все ужасно, конечно, но вас можно понять. Я недавно вернулся домой и только тогда узнал обо всем. Дело в том, что брат очень плох. Очень. И, может быть… ну, это мое мнение… вы могли бы помочь ему. Поэтому я приехал. Поэтому и отыскал вас здесь.

Сунми, которая до сих пор молча расставляла по полкам книги, впервые спросила:

— Что случилось с Ухёном?

Это было полной неожиданностью. Я понял, что она ничего не знает о состоянии брата. Она не знала, что ему ампутировали ноги, не знала о его ужасающих припадках, не знала о том, как мать сделала «лотосовый рынок» его «лечебницей», не знала она и о мотелях, где я пытался «врачевать» брата. Она спрашивала — я подробно отвечал.

16

Она задавала по нескольку раз одни и те же вопросы, словно не могла поверить в то, что я рассказывал, и часто качала головой, как будто отказывалась верить моим словам. Мы долго стояли между книжных полок, окружавших нас, как деревья в лесу, и разговаривали, вдыхая запах книг. Время от времени в поисках нужного издания мимо проходили посетители, но внимания на нас никто не обращал, в библиотеке в этот утренний час было тихо. Пока мы беседовали, Сунми иногда прикрывала книгой лицо. Кажется, были минуты, когда она не хотела, чтобы я видел ее глаза. Иногда она практически всем телом опиралась о книжную полку. И я боялся, что сейчас она беззвучно упадет на пол. В конце концов она все же опустилась на корточки. Закрывшись руками, положила голову на колени. Наверно, она прятала от меня свои слезы.

— Я ничего не знала… — проговорила она.

— Правда? — переспросил я с сомнением.

— После того, как он ушел в армию, от него время от времени приходили письма, а потом вдруг связь оборвалась совсем. Я писала, он не отвечал. У меня был его адрес, и я поехала в военную часть где-то в районе Чонгок. Высокий сержант, который охранял ворота, сказал, что Ухёна, вроде бы, перевели в другую часть. В ответ на мое удивление он только заметил, что, мол, да, бывает и такое. Я спросила, где Ухён теперь, но сержант отвечал, что не знает. — Она едва сдерживала слезы. Будто каялась в чем-то.

Я, однако, не считал, что она совершила какой-то проступок, и мне было не по себе из-за того, как она говорила.

— Он соврал мне, да? — спросила она дрожащим голосом.

Я не служил в армии, не знал, что за механизмы там работают и что за обычаи царят, поэтому не мог сказать, соврал ей сержант или нет. Вместо ответа я спросил, почему она не позвонила нам домой.

— Не позвонила? — переспросила она. — Ваша мама сказала, что Ухёна нет в стране.

— Как это? — не понял я.

Сунми тогда тоже ничего не могла понять. Мать сказала ей, что у брата проблемы со здоровьем, поэтому срок его службы сократили на год, и теперь он на лечении в Америке. Сунми, конечно, спрашивала что с ним — по словам матери, у него была обнаружена опухоль в лимфатическом узле. Похоже на рак, но все же не так серьезно. Через некоторое время Сунми опять позвонила, и мать сказала ей, что операция прошла успешно и Ухён быстро идет на поправку.

— И вы поверили? — удивленно переспросил я.

Она развеяла мои сомнения в один миг, сказав, что у нее не было причин не верить.

— Я не могла не верить. До определенного момента я думала только о его здоровье, — сказала она, машинально перелистывая страницы старой книги в тяжелой обложке.

«До определенного момента?» То есть был какой-то момент, когда она перестала доверять моей матери? Я высказал свою догадку вслух.

— Я спрашивала, когда Ухён вернется. Ведь операция прошла хорошо, и он выздоравливал. Мне казалось, что скоро он должен приехать. Я, честно, очень скучала по нему. Но ваша мама сказала однажды, что он не вернется вообще. «Как же так?» — не могла понять я. В изумлении я спрашивала ее, почему. Мы сидели с ней в кафе с видом на реку, кофе в ее чашке уже совсем остыл, а она так и не прикоснулась к нему. Помню, она выглядела ужасно грустной и подавленной. Она несколько раз тяжело вздохнула. Я спрашивала, в чем дело, я и представить себе не могла, что с Ухёном случилось такое несчастье. Вздохнув снова, она сказала мне вот что. Ухён будет там учиться, жить у своего дяди и учиться. Это было так неожиданно, что я даже не знала, как реагировать. От Ухёна ни слова… Кажется, именно в тот момент я заподозрила неладное. Ваша мама ничего больше не говорила. Надолго повисла тяжелая, давящая тишина. Однако не затянувшаяся пауза заставила меня заговорить, а поведение вашей мамы — оно показалось мне слишком странным — я решилась прервать молчание и сказала, что хочу лично поговорить по телефону с Ухёном.

— Нет, нельзя, — поспешно отмахнулась она.

Она избегала смотреть мне в глаза, но судя по решимости, которая была в ее жестах, она вышла из себя. Какая бы я ни была бестолковая, сложно было не понять, что все это значило. Решительный, недвусмысленный отказ. Нельзя? Это было настолько неожиданно, что я даже не могла спросить о причине отказа. Но мне было нелегко принять его.

— Еще бы, — проговорил я, глядя на ее бледный профиль, напоминающий тонкие листья дерева, выросшего в тени. Ее длинные брови слегка подрагивали.

— От Ухёна не было ни писем, ни звонков. У меня вся душа изболелась — думала, с ума сойду. Я не выдержала и позвонила снова вашей маме, но она ответила, что уже все сказала мне, и встречаться нам больше незачем — мы и не встречались. Она разговаривала со мной на удивление сухо и холодно. Поэтому… — смахнув с лица прядь волос, она замолчала. Я заметил, что у нее опять подергиваются брови, мне казалось, она хочет что-то сказать, но колеблется. Я тоже ничего не говорил, ожидая продолжения ее рассказа.

— Поэтому я попросила одного человека выяснить, в чем там дело. Правда ли то, что говорит ваша мама, правда ли, что Ухён бросил меня, и если да, то почему… Я тогда была не в себе. Целыми днями только и думала об Ухёне, это превратилось в навязчивую идею. Есть у меня один человек, который занимается расследованиями, к нему я и обратилась.

Тут она опять прервалась. Было видно, что ей тяжело возвращаться в прошлое. Хотел бы я знать, какую преграду встречает ее мысль на своем пути, почему память сопротивляется и не хочет оглядываться назад, но не спрашивать же об этом в лоб. И я начал говорить, что раз все так, как она рассказывает, значит, наверное, ей удалось узнать правду, удалось узнать, что мать скрыла истинное положение вещей. Ну, а матери в ее ситуации не оставалось ничего, кроме как солгать, ведь брат сам попросил ее об этом — страшась, что Сунми все узнает о его состоянии, он сам уговорил мать все скрыть, а может ли мать пойти против собственного сына…

— Да ничего я не узнала! Все было совсем по-другому! — Сунми нахмурилась. — Все, что удалось узнать нанятому мной сыщику, доказывало, что ваша мама не солгала. Ухён уехал из страны на операцию лимфатического узла, поселился в Америке у родственника и пошел там учиться — все это было правдой. Было кое-что еще — то, что совершенно потрясло меня, то, о чем не рассказывала мне ваша мама. Ухён был там не один. У него была невеста. Дочь главврача больницы. Ухён учился с ней в одном университете. В скором времени они собирались пожениться там же, в Америке. Шансы, что он бросит свою девушку и вернется ко мне, равны нулю — так сказал мне сыщик. Он сказал, надеяться не на что. И тогда я… Услышав такое, как я должна была поступить? Что мне было делать? — Сунми замолчала.

Казалось, она едва могла устоять на ногах без посторонней помощи. Я чувствовал, как ослабла ее рука, опиравшаяся на книжную полку. Но я не мог ее поддержать. Не мог преодолеть того отчуждения, что было между нами. Ее рука будто сама собой сползла вниз, и она снова опустилась на корточки. Села, вся съежившись.

— Вы в порядке? — спросил я.

— В порядке, — ответила она.

Как странно. Брат не ездил за границу и никогда не был помолвлен. По крайней мере, насколько мне известно. Не может быть, что я был не в курсе таких событий. Ни я, ни Сунми ничего не могли понять.

— Как же это все случилось? — будто разговаривая сама с собой, спросила Сунми.

Она ломала голову, пытаясь найти всему хоть какое-то объяснение. Я тоже. Я мучительно пытался все объяснить. Но ничего не приходило на ум. Допустим, мать обманула Сунми, но как в таком случае слова матери мог подтвердить сыщик? Это было совершенно непостижимо.

— А можно узнать, кто для вас доставал сведения? — спросил я, заподозрив, что Сунми не договаривала что-то об этом сыщике. Явных доказательств тому не было, но я в душе все больше склонялся к этой мысли.

Она замялась, желая избежать ответа.

— Может, я поспешил с выводами, но это, случайно, не муж вашей сестры?

Задавая этот вопрос, я считал, что могу доверять своей интуиции, как доверяет себе опытный следователь. Она, подняв голову, впервые за это время взглянула на меня. Казалось, она была смущена и удивлена. Я впал в легкую эйфорию от собственной проницательности, однако на смену восторгу тут же пришло опасение ранить Сунми таким бесцеремонным поведением. И на этот раз уже я постарался избежать ее взгляда. Она сидела, уткнувшись в колени. Закрыв лицо ладонями. Ее плечи слегка вздрагивали. Она не могла больше сдерживать свои чувства и заплакала. Нельзя было говорить ей, что я видел мужчину вчерашней ночью в ее квартире. И, тем более, хоть я и сгорал от любопытства, я не мог учинять ей допрос, пытаясь выяснить, почему он не остался и ушел поздно вечером, побыв у нее немного.

— Мне нужно побыть одной и подумать обо всем.

Она сидела на корточках, неловко скорчившись между книжными полками. Слышно было по голосу, каких трудов ей стоило совладать с хаосом мыслей и чувств. Мне хотелось положить руку на ее сгорбленные плечи. Хотелось погладить ее по спине и прошептать, что не нужно переживать, что в реальности все складывается не так красиво и идеально, как в наших мыслях и чаяниях, что ясное небо, бывает, хмурится, а после дождя выходит солнце, и это — жизнь. Но я ничего не сказал. У меня перед глазами — лицо брата. Его лицо не дает мне ничего сказать. Я молча посмотрел, как она, не в силах справиться с нахлынувший печалью, всхлипывает и вышел из библиотеки.

Последнее, что я сказал перед уходом:

— Брату нужно снова начать фотографировать. Помогите мне уговорить его.

Какой-то огонек промелькнул в ее глазах.

17

Когда мать сообщила мне о своем намерении на три дня уехать в командировку и попросила купить ей билет, я заподозрил, что ей все известно о таинственном инкогнито, поручившем мне следить за ней, и что она хочет устроить мне проверку. И вот почему я так подумал: накануне вечером мой клиент позвонил мне, чтобы справиться о ходе расследования, и я заявил, что никакой информации он не получит до тех пор, пока я не узнаю, кто он и зачем поручил мне такое дело. Сразу после этого разговора мать попросила купить ей билет.

Я не лукавил. Ведь я не обещал бросить слежку совсем. Просто даже если бы выяснилось что-то стоящее, я решил ничего не рассказывать своему клиенту, пока не узнаю, кто он такой и какие преследует цели. С одной стороны, это хоть немного оправдывало мое бесстыдное любопытство, которое не давало мне окончательно отказаться от сделки, с другой — я чувствовал, что обязан защитить мать от какой-то скрытой угрозы. В конечном итоге я стал воспринимать происходящее как большую удачу. Ведь если бы это дело попало не ко мне, а к кому-то другому, я не смог бы оберегать мать.

Отчего-то печально улыбаясь, мать сказала, что у нее для меня есть задание, и спросила, где я был. Я не признался ей, что встречался с Сунми. Моим первым порывом было тут же выяснить, правда ли то, что она рассказала мне, но я быстро понял, как неумно поступлю, если буду спешить. Я молча почесал в затылке, а мать, будто не особенно интересуясь, где же я все-таки был, не дожидаясь ответа, перешла к делу:

— Мне нужен билет на поезд до Намчхона на завтра. И обратный. Вот, держи, тут и тебе останется.

Я усмехнулся, мать тоже улыбнулась. Она протягивала мне сумму, которой хватит, чтобы купить билет на самолет, и предлагала то, что останется, забрать себе.

— На нашей машине не поедешь? — спросил я.

Она ответила, что слишком далеко ехать. Я вызвался отвезти ее. Так мне было бы удобно и проследить за ней, и защитить, если что. Она сделала вид, что поразмыслила над моими словами, и отказалась, сказав, что на поезде будет удобнее.

Я купил матери билет на поезд, а на оставшиеся деньги арендовал машину. Мать как будто заранее предвидела мои действия, потому что денег осталось ровно на аренду. Конечно, это были всего лишь догадки, но мысли о том, что ей все извести мелькали у меня в голове с той самой минуты, когда мать обратилась ко мне со своей просьбой. Она видела меня насквозь, ничего не поделаешь. Я не понимал, зачем ей вдруг понадобилось ехать в Намчхон. Никогда не слышал, чтобы её что-то связывало с этим провинциальным местечком — в общем, ее поведение было очень и очень подозрительным. Конечно, рановато было делать выводы, что происходящее связано с порученной мне слежкой, но исключать это было нельзя.

До отправления поезда оставался еще час, а я уже ехал по шоссе в сторону Намчхона. Когда мать, сойдя с поезда на нужной станции, зашла на стоянку такси, я уже ждал ее, припарковавшись неподалеку. Она без колебаний села в первую же машину, а я, не медля ни минуты, тронулся вслед за ней. Такси на небольшой скорости выезжало из города. По практически пустой дороге следовать за такси было несложно. Минут через двадцать началось загородное шоссе. Трасса была узкой и извилистой. Дорожное покрытие местами отсутствовало. По обеим сторонам дороги тянулись леса и фруктовые сады. В слегка приоткрытое окно врывался запах трав. Я вдохнул полной грудью. Машин почти не было, и я держался на приличном расстоянии от такси. Я не боялся потерять его из виду. Куда здесь поворачивать? Никаких деревень поблизости, похоже, не было, и машина просто ехала вперед.

Наконец такси остановилось на холме, с которого открывался вид на море. Едва помещаясь в тесные берега, море поблескивало серебристыми чешуйками и со стороны казалось ледяным. Я думал, мы просто поедем по горной дороге и не ожидал увидеть здесь море. Это было настолько внезапно, что я ахнул, когда передо мной появилась его освежающая гладь. Девственный лес, разомкнув свои объятия, выпустил море на волю. Таинственный и сказочный лес будто достал море из-за пазухи. Священный лес. В нем — начало начал. Древнейший храм, где божествами были деревья.

Такси остановилось, чтобы высадить мать, и мне пришлось спешно проскользнуть мимо них. В этот момент мать обернулась и пристально посмотрела на мою машину. Я был близок к тому, чтобы остановиться. Хоть на мне и были темные очки для маскировки, казалось, что она узнала меня, что она зовет меня и нельзя ехать дальше. Испугавшись, я, не глядя в боковые зеркала, изо всех сил нажал на газ. Моя машина понеслась к морю так же безудержно, как бежит по Калахари, не разбирая дороги, стадо антилоп. Однако я, конечно, не антилопа и остановил машину, прежде чем оказался в море. «Фу», — с облегчением вздохнул я.

Выпив банку газировки, купленную в приморском магазинчике, я вернулся на холм, но такси уже не было видно. И мамы, конечно, там тоже не было. Единственная тропинка, ведущая в горы, была настолько узкой и крутой, что на машине по ней было не проехать. Заросшую высокой травой тропку вплотную обступали деревья. Других дорог тут не было, и догадаться, что мать могла пойти только туда, было несложно. Но куда эта тропинка вела и зачем мать пошла по ней, я даже предположить не мог.

Пробираясь сквозь заросли, я стал подниматься вверх по тропинке. Ветер шелестел травой, играл листьями деревьев и мчался прочь; подъем был довольно крутой. Куда же она пошла? Я, осторожно ступая, шел по тропинке, собираясь пройти ее всю до конца. За поворотом дорога становилась пологой. Отсюда снова открывался вид на сверкающую чешую плененного берегами моря, от которого веяло холодом. Внезапно представшая перед глазами картина моря, словно извергнутого горами, кружила голову. В небе, которое казалось продолжением моря, парили чайки. Линия горизонта была далеко-далеко.

На вершине склона, по которому тропинка поднималась от морского берега, виднелся дом, походивший скорее на мираж. Стройная пальма, устремившись в небо, возвышалась над домом метров на двести. Расположенная на горном склоне, она казалась невероятно высокой. Мне представилось, что ее корни, такие же длинные, как ствол, пробуравив гору до самого основания, погружаются в морскую воду. Листья пальмы, напоминающие крылья ветряной мельницы, словно упирались в небосвод. Вид ошеломлял. Это было похоже на рисунок, игру воображения. Но все было наяву. Я подошел поближе. Мне по-прежнему казалось, что я то ли попал внутрь картины, то ли в какой-то сон. Но все было наяву. Спрятавшись в густой листве дубов, я разглядывал дом и пальму на вершине склона. Дом, казалось, парит над морем. Пальма, вонзившаяся в небо, была похожа на огромную мачту корабля, спущенного на воду и ожидающего попутного ветра, чтобы отправится в плавание. Мама на этом корабле? Мне стоило больших трудов сдержать нетерпение и не пойти сейчас же все разузнать.

Кроме пальмы, рядом с домом ничего не росло. Ни травинки. Только прямой ровный ствол, на верхушке которого раскинулись во все стороны похожие на крылья ветряной мельницы листья. Пальма возвышалась над всеми деревьями, растущими на горных склонах. Меня вдруг снова охватили сомнения — реально ли существует это дерево? Почему я вообще решил, что это пальма? Я никогда не летал в дальние страны и не видел пальм. И не слышал, чтобы у нас их выращивали. Почему же я с первого взгляда без малейших колебаний определил, что это именно пальма? Я, конечно, много раз видел пальмы на фотографиях и по телевизору, но все же очень странно, что я даже не удивился, увидев это экзотическое дерево здесь. Может быть, такие нереальные с виду дом и пальма на вершине горы — всего лишь галлюцинация? Я вдруг ужасно захотел пить, мне представилось, как я, сняв верхнюю одежду и забравшись на пальму, жадно пью сок из ее плодов.

Через некоторое время я различил какое-то движение под деревом. Вместо сока плодов пальмы, я судорожно сглотнул слюну. Влага покатилась по пересохшему рту и гортани. На вершине холма показались два человека. Один из них с трудом передвигался, другой — поддерживал его. Первый шел очень медленно, второй — осторожно ступал, пытаясь подстроиться под его шаг. Мешковатая одежда первого едва скрывала его тощее костлявое тело и делала издалека похожим на огородное пугало. Двое шли по длинной тени, которую отбрасывала пальма. Время тянулось изнурительно долго, будто плавилось под падающими с неба прямыми солнечными лучами. Двое остановились там, где заканчивалась тень от пальмы.

Человека, который с трудом мог идти, поддерживала женщина. Я понял, что это была мать, даже не посмотрев в бинокль. Она помогла своему спутнику прилечь на деревянную скамью под пальмой, подложив что-то ему под голову. Тень пальмы укрывала лежащего человека, словно одеяло, ветер, долетавший с моря, шевелил волосы. Казалось, они вышли отдохнуть на палубу яхты. А яхта вот-вот отправится в плаванье — в море, которое неустанно билось волнами в теснивший его берег.

Заметив неопрятную растительность на подбородке и щеках человека на скамейке, я понял, что это мужчина. Выражение испещренного морщинами лица было спокойным и умиротворенным, легкая улыбка тонкой вуалью лежала на нем. Мать села рядом с ним и посмотрела на пальму, подняв голову вверх. Они оба смотрели теперь в одном направлении — на пальму. Мать указала рукой на дерево и, наверно, что-то сказала. Море неустанно билось о склон горы, обнажая белые пенистые зубы.

Потом мать дотронулась до лица мужчины. Трудно было себе представить жест мягче и нежнее этого. В ту минуту я подумал, что, пожалуй, по движениям рук можно точнее всего определить, что у человека на сердце. Ее руки излучали такое тепло и ласку, что даже я, следя за ними снизу, издалека, был растроган. Она с искренней любовью гладила его волосы, уши, глаза, губы. Мне казалось, его лицо всякий раз, как она проводила по нему руками, светлело и лучилось от счастья.

Она поднялась со скамьи и зашла за пальму. За деревом ее не было видно. Будто она вошла внутрь прямого стройного ствола. Но надолго она там не задержалась. Когда она вышла из-за пальмы (со стороны казалось, что она отделилась от ствола, с которым только что была один целым), на ней не было ничего, она была совершенно голой. Как первые люди в Эдемском саду, она не прикрывала свою наготу. Как первые люди, она не стыдилась того, что на ней нет одежды. Ее поступь была легкой, будто она шла, не касаясь земли, будто она танцевала. Она мягко опустилась на скамейку — он смотрел на нее, и его взгляд был полон безграничной страсти и восторга. Она легла рядом с ним. Ее ноги обвились вокруг его тела, его ноги — вокруг ее. Ее тело легло на его тело, ее лицо — на его лицо, ее грудь — на его грудь, ее ноги — на его ноги, ее руки — на его руки, ее губы — на его губы. Их тела слились в согласии и стали одним целым. Их тела слились и стали стволом дерева. Будто лишь теперь они обрели одно на двоих, совершенное тело — свободное, прекрасное, священное. Небо и земля, море, подземный мир внимали явлению нового дерева, которое все состояло из чувств и эмоций, поэтому тут не было ничего такого, что пробуждает стыд или отвращение. Напротив, я испытывал в ту минуту неприязнь только к самому себе. Они были за пределами реальности, а я был в ней. Мир вне реальности был непорочным, а мой, реальный, мир — уродливым. Я чувствовал, что этому не найти материального объяснения, что тут действуют законы другого измерения, которых я не могу понять. Стыдясь собственного ничтожества, я больше не прикладывал к глазам бинокль.

Я лег между деревьями. Что-то острое впилось мне в спину, но я не обратил на это внимания. По мне бегали кузнечики. Ну и пусть. «Ну и пусть» — пробормотал я. «Ну и пусть» — повторил я еще раз и поднялся. Прежде чем спуститься с горы, я украдкой бросил взгляд под пальму — они неподвижно лежали в том же положении. Они то ли были очарованы чем-то, то ли видели сны.

Размышляя, возвращаться ли в Сеул, я перегнал машину туда, где начиналось шоссе, зашел в крошечный приморский магазин, где в витринах лежали покрытые слоем пыли упаковки печенья, купил там банку с неохлажденной, чуть теплой газировкой, и тут позвонила мама.

— Кихён? — услышал я в трубке ее глухой голос, и у меня в душе в тот момент что-то оборвалось, как будто с ужасающим грохотом на пол рухнула настенная полка.

— Да… Слушаю… — неуверенно мямлил я, не в силах скрыть смущение.

В голове пронеслась мысль, что мать знает о моей поездке в Намчхон вслед за ней, — я похолодел. Как будто в подтверждение моих догадок она спросила:

— Ты сейчас где?

У меня пересохло во рту. Ее голос звучал так спокойно, что я заподозрил, не почудилось ли мне все, что было в горах.

Не дождавшись моего ответа, мать велела взять с собой брата и ехать к ней в Намчхон. Я переспросил только:

— С братом?

— Да, — коротко ответила она.

— А зачем с ним? — осторожно спросил я.

— Приедешь — узнаешь, — был ее ответ.

Тут я понял, что зря испугался. Она, похоже, не знала, что я в Намчхоне. Могла, конечно, только делать вид, что не знает, но что-то не похоже. Слишком уже серьезно и торжественно звучал ее голос. В нем даже чувствовалось что-то трагическое. Я вздохнул с облегчением и стал прикидывать, сколько времени мне понадобится, чтобы добраться до Сеула. Если выехать на шоссе прямо сейчас, дорога займет, по меньшей мере, часа три. А пока я заберу брата, пока мы вернемся с ним сюда, пройдет часов восемь. Съездить в Сеул и вернутся обратно, в Намчхон, сегодня же было практически невозможно.

Теперь я более и менее сориентировался в ситуации и схитрил, сказав, что сейчас нахожусь далеко от Сеула и не могу выехать так сразу. На что мать ответила, чтобы я ехал завтра рано утром.

— А куда там ехать? — уточнил я.

Она ответила, чтобы мы позвонили ей, приехав в Намчхон, и продиктовала номер. Я записал.

— Что-то случилось? — спросил я, прежде чем повесить трубку, продолжая прикидываться, что ничего не знаю.

— Приедешь — узнаешь. — Кроме этого, я так ничего и не добился от нее.

18

Брат особого рвения не проявил. С какой стати, спрашивал он, ехать в Намчхон, где он ни разу не был — с этим местом его ничто не связывает. Когда я рассказал ему о просьбе матери, он отреагировал очень эмоционально и негативно. Учитывая его нелюдимый характер (который не был присущ ему от рождения — до армии он был активным, рисковым человеком), подвигнуть его на путешествие в незнакомое место без весомой причины было нелегко. Я сказал ему о звонке матери, но переломить упрямство, с которым он отказывался, было трудно. Хоть я и не знал точно, что у него на уме, мне показалось, что мои слова его напугали — это еще больше усложняло мою задачу. Он настаивал, чтобы я объяснил ему, зачем мать вызывала его к себе, но ответить я не мог, и брат, словно желая показать, что ничего другого от меня и не ожидал, кривил губы в странной усмешке.

— Сам и поезжай, а я в эти игры играть не собираюсь, — говорил он мне тем же тоном, не меняя выражения лица.

Я отвечал, что мать ждет именно его, а я был нужен всего лишь как водитель, но брат только качал головой.

Делать нечего, надо было обращаться к отцу за помощью, и я пошел в его комнату.

— Так наша мама сейчас в Намчхоне?

Отцу явно было не все равно. Он отвернулся от доски с шашками и смотрел прямо на меня — судя по реакции, на него известие произвело большое впечатление. Я понимал, что сболтнул лишнее, но, делая вид, будто ничего не знаю, сказал, что наверно она там; еще прибавил, что было бы интересно узнать, к кому она могла поехать туда. Отец, казалось, задумался о чем-то, а потом, сжав губы как человек, который, наконец, принял важное решение, направился в комнату к брату. Я пошел за ним. У брата он даже не присел, а только ласково сказал ему:

— Ухён, съезди. Я буду ждать…

Больше он не сказал ничего, но в том, что отец убедил брата, сомнений не было. Брат собирался было что-то спросить, но отец, не слушая его, вышел из комнаты.

Не только у брата, но и у меня вертелся на языке вопрос. Я был совершенно сбит с толку увиденной днем картиной — дом и пальма на вершине горы, двое под пальмой — все это будто привиделось мне во сне. По решительному поведению отца я видел, что он знал все — и то, что мать позвала в Намчхон нас с братом, а именно — брата, и то, по какой причине она сама была в Намчхоне, и кто был тот человек, и в каких они были отношениях с матерью. Вопросы вертелись на языке, но я не задал их, и теперь мне вряд ли удастся спокойно заснуть.

Я думал, отец был в комнате, но он вышел в сад. Привычно было видеть отца, ухаживающего за цветами, но не в этот час — уже стемнело, поэтому его фигура над клумбами выглядела странно. Я стоял у входной двери и смотрел, как отец поливает цветы. Он чуть наклонялся вперед за лейкой, но казалось, что это гнетущая темнота заставляет его сгибаться. Мне стало жаль его.

Я задавался вопросом, был ли отец когда-нибудь счастлив. Почему-то мне казалось, что нет, и что сейчас он был несчастен как никогда. Что происходит между супругами, знают только они двое, но ни для кого не секрет, что мать была не особенно нежна с отцом. Ну и он, естественно, с ней тоже. Я не помню, чтобы они обменивались мнениями, всерьез обсуждая что-то, или, наоборот, чтобы дурачились и смеялись. Между ними не возникало разногласий и споров, но не значило ли это, что серьезные проблемы подтачивали их отношения изнутри? Ничего нет хуже, чем равнодушие, общение только по необходимости и полное неведение о делах друг друга. Закономерно возникал другой вопрос — счастлива ли мать? Однако после того случая в Намчхоне я был полон сострадания только к отцу, и мне было сложно бороться с этим. Наверно, необыкновенная сцена, свидетелем которой я стал, и значения которой я не понимал, вызывала во мне такие чувства. Моим первым порывом было рассказать обо всем отцу. Но нельзя было действовать под влиянием сиюминутной симпатии к нему, кроме того, открыть ему все было бы просто глупо, а мне меньше всего хотелось вновь становиться безрассудным, поэтому я сдержался. Мать обнажилась. На вершине горы под пальмой, пустившей корни в море, а верхушкой устремившейся в небо, моя мать разделась, не ведая стыда, как Ева в Эдеме, и легла с мужчиной. Стыд не покрывал их наготы. Эта странная картина, когда два неприкаянных тела соединились и стали одной совершенной плотью, напоминала торжественную церемонию. Да-да, это было больше всего похоже не на галлюцинацию, не на потустороннюю реальность, не на сон, а на некое таинство. Только вот что это было за таинство?

— Что все это значит? — спросил я отца, подойдя к нему сзади.

Он продолжал свою работу, как будто меня рядом не было.

— Ты сказал сейчас, чтобы брат съездил, что ты будешь ждать. Мне показалось, это значило, что в Намчхон мы едем не к матери. Ведь ты же не о ней говорил. Мне показалось, тебе известно что-то такое, чего не знаем мы. А еще я думаю, ты знаешь, зачем мать поехала в Намчхон, знаешь, зачем она зовет туда нас с братом. Ты…

Тут я замолчал. Отец резко обернулся ко мне и, показывая, что продолжать не надо, приложил палец к губам:

— Тсс…

Присев на корточки и нагнувшись вперед, он гладил листья молодых саженцев. Я не понимал, почему мне нельзя договорить, но замолчал и ничего не спрашивал.

Поглаживая листву, отец что-то пробормотал. Без сомнения, он говорил с растениями. Но я не уловил его слов. «А уж у деревьев-то точно ушей нет», — подумалось мне. Будто прочитав мои мысли, отец тихо сказал, что деревья все чувствуют.

— Проведи рукой по листьям.

Меня немного удивили его слова, но, наверно, отец знал, что говорит, ведь он целыми днями только и делал, что возился с растениями. Я дотронулся до листьев. Ничего, кроме ночной прохлады я не почувствовал. Я сказал об этом отцу. Он велел мне показать растению свою любовь и доверие.

— Это еще как? — поразился я.

— Любовь должна родиться у тебя в сердце, — объяснил он.

— Погладь ласково листья и прошепчи, что любишь их, — добавил отец. — Растения чувствуют через прикосновение, что у тебя на душе.

Отец говорил так искренне, что я не мог не прошептать листьям о моей любви. Но, как и прежде, я ничего не почувствовал. Деревья как будто не слышали моих слов и ничего не отвечали мне. Хотя даже если то, что говорил о растениях отец, было правдой, моя душа была устроена по-другому — мне ли понимать язык растений? Наверно, и пытаться не стоило. Все могло произойти только по обоюдному согласию и симпатии. Отец сказал, что тонкий покров листьев, к которому я прикасаюсь, тепл и мягок, как человеческое тело. Дотронувшись до поверхности листа, я ждал, когда он станет живым, бархатистым, похожим на кожу человека. Но я ничего не чувствовал. Я признался отцу, что у меня не получается. Отец ответил, что я просто не умею быть искренним.

— Растения читают, что в душе у людей. Я не могу этого объяснить, но говорят, что все растения обладают удивительной, сверхъестественной способностью чувствовать. В каком-то журнале была статья о том, как трепещут дубы, когда к ним подходят лесорубы, и как бледнеет и теряет цвет морковь при приближении зайца. Растения — чувствующие живые существа. Они знают, что такое боль, печаль, счастье. Они инстинктивно понимают, лжет человек или говорит правду. Если в любви есть неискренность, то ответное чувство никогда не зародится. Так же людям нужно быть честными, чтобы общаться с растениями.

Отец говорил так, будто передавал мне некое сокровенное знание. Я очень старался быть честным, полюбить эти деревья по-настоящему. Но ничего не происходило, листья не теплели и не делались мягче.

Отец подошел к другому дереву. Он снова что-то прошептал растению, но я, как и прежде, не разобрал слов.

Я тоже дотронулся до листвы другого дерева, пытаясь быть правдивым, как отец, пытаясь непритворно полюбить эти деревья. Но искренняя любовь — это сложно, поэтому откуда взяться симпатии у растения ко мне. Никакого ответа, я не чувствовал ничего.

Не потому, что я не доверял отцу. Не потому, что не понимал его. Безо всякой на то причины мне вдруг пришла в голову совершенно абсурдная мысль, что общение с растениями напоминает встречу с инопланетянами — бред какой-то, но я резко отдернул руку. Не знаю, понял ли отец, о чем я подумал или нет, но он не шелохнулся. Казалось, отец стал одним из садовых деревьев, к которым он прикасался. Желая показать, что пора заканчивать с этими странными играми, я несколько другим, чем до этого, тоном спросил, почему отец не ответил, зачем нам ехать в Намчхон — тут мне показалось, что какая-то мистическая энергия, исходящая от отца в темноте ночного сада, сопротивляется моим словам и заставляет так надтреснуто звучать мой голос. Мне показалось, что отец не считал себя обязанным отвечать на вопрос, заданный мной уже не в первый раз. Возможно, так и было. Такое поведение вообще в духе отца. Но я чувствовал себя уязвленным, отец казался мне чужим, как посланник другого мира, а если говорить точнее, воздух в саду непрерывно навевал мысль, что это я чужой здесь, мне было не по себе — хотелось поскорее уйти. Будучи не в силах совладать с собой, я попятился и пошел прочь из сада.

В ту ночь мне приснилось, что отец превратился в дерево. На его теле появились корни и ветви, из которых пробивалась наружу листва. Корни отца-дерева пронзали плотную почву и уходили глубоко вниз. Опускаясь, корни проходили сквозь рыхлую поверхность земли, прорубали жесткие глубинные слои и, в конце концов, достигали моря. Корни тянулись в разные стороны, будто дерево обхватило и прижало море к себе; вершина дерева врезалась в небосвод. Ствол венчали листья, напоминавшие крылья ветряной мельницы. Это была пальма, которая стояла на самой вершине крутого утеса, нависшего над холодной поверхностью моря. Тень от нее простиралась до самого края земли. А под деревом лежали обнаженные мужчина и женщина. Они стали частью друг друга. Он — ее частью, она — его. Так двое стали одним целым. Упавший с пальмы лист накрыл их. И тут видение пропало. Я отбросил одеяло и вырвался из сна.

19

Сказочный вид пальмы на вершине утеса над морем в Намчхоне так и хотелось запечатлеть на фотографии. Я подумал, что брату, когда он окажется там, тоже трудно будет удержаться и не щелкнуть затвором фотоаппарата.

Ехать я, мягко скажем, не хотел, но меня вдохновляла мысль, что лучше места, чтобы возродить в брате желание фотографировать, не найти. Однако мне так и не удалось ничего выяснить о предстоящей поездке в Намчхон, и меня беспокоило и страшило то, что нас там ждет.

На протяжении всего пути до Намчхона, который занял около четырех часов, брат не проронил ни слова. После очередного приступа он еще больше замкнулся в себе. Он избегал встречаться со мной взглядом. Забравшись в машину, он сразу закрыл глаза, притворяясь спящим. Но забыться в автомобиле, несущемся на полной скорости, не так-то просто. Брат все время вертелся. Скорее всего, он заметил сумку с фотоаппаратом на кресле рядом со мной, однако виду не показал. Мне не терпелось поговорить с ним. Я знал кое-что, о чем брат не догадывался. Во-первых, два дня назад я ездил в город, где живет Сунми, встречался и разговаривал с ней, узнал о мужчине, который приходил в ее квартиру ночью. Во-вторых, я ездил в Намчхон и видел мать. Однако я молчал. Я не знал, когда лучше рассказать ему обо всем, но чувствовал, что сейчас не время.

Приехав в Намчхон, я позвонил по телефону, который накануне продиктовала мне мать. Подошел какой-то мужчина, попросил минуту подождать и позвал ее.

— Вы где? — спросила она, взяв трубку.

Я прочитал вслух название большого здания, которое видел перед собой. Мать стала объяснять, как нам добираться. Но я знал дорогу и слушал ее вполуха. Она сказала остановиться около утеса, с которого открывается вид на море.

— Там и ждите.

Я сделал так, как она велела.

— Ого, красота-то какая, — припарковавшись, сказал я брату.

Он прищурился, глядя на расстилавшееся перед нами море.

— Так это здесь, — услышал я его голос.

Первое, что пришло мне в голову, — он заранее знал, зачем и куда мы едем, а может быть, даже бывал тут раньше. Однако я сразу отмел эту мысль. Не получал же он, как я, заказа следить за матерью.

Она ждала нас — я заметил, что ее лицо сильно осунулось за последние дни. Мы открыли двери машины, и я вышел наружу, однако мать смотрела на меня совершенно безучастно. Казалось, она глубоко задумалась о чем-то, словно не до конца пришла в себя после какого-то потрясения. Мне вспомнился вчерашний день, как я подсматривал за ней, обнаженной, и я отвел глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом.

Доставая из багажника инвалидную коляску, я нарочито громко сказал:

— Мы приехали.

Казалось, мать только тогда заметила это. Я приподнял брата и усадил его в коляску. Мать подошла сзади, чтобы везти его. Я закрыл багажник, водительское окно и с фотоаппаратом в руках пошел за матерью, которая катила коляску к тропинке, ведущей наверх. Немного пройти в этом направлении — и будут видны утес, дом и пальма. Наверное, пора было что-то разъяснить нам с братом, но у матери было такое странное выражение лица, что я не решался заговорить с ней. Брат, кажется, тоже. Он оглядывался на меня, будто желая, но не решаясь что-то сказать.

Чем круче становилась дорога, тем медленнее получалось везти коляску. Я взялся за ручку коляски и сказал матери:

— Может, я?

Она посмотрела на меня, будто удивляясь, что я был там, с ними.

— Кихён, ты… — не сказав ничего больше, она отвернулась. Капельки пота стекали по ее лбу.

— Что? — переспросил я. — Мне что, нельзя с вами?

Мне показалось, мой вопрос прозвучал бестактно. Матери, похоже, мои слова тоже резанули слух.

— Да нет, можно — неуверенно проговорила она.

Было видно, что обо мне она в тот момент вообще не думала, и мне было тяжело это принять. Это было на нее не похоже.

Прежде чем она продолжила говорить, я взялся за ручку коляски.

— Я повезу, — с силой толкнув вперед коляску, сказал я. — А ты объясни мне, где мы и зачем.

Постояв на месте в нерешительности, мать сделала несколько шагов вперед и осторожно спросила, говорил ли мне что-нибудь отец. Мне вспомнился вчерашний разговор о тайной жизни растений, но, понимая, что мать спрашивает не об этом, я ответил, что ничего не слышал от него.

— Думала, он скажет… — недовольно пробормотала мать.

Я хотел было упомянуть, что отец, кажется, собирался что-то сказать, но осекся. Вчера мне могло это лишь показаться.

— Мы идем на встречу с одним человеком, — заговорила мать после небольшой паузы.

Однако тут она поставила очередную точку и молча пошла дальше.

На этот раз брат не выдержал и спросил:

— Кто он?

— Это будет ваша первая встреча с ним, — дрожащим голосом отвечала мать.

— Кто это? — снедаемый любопытством, повторил я.

— И этот человек уже умер, — голос матери по-прежнему дрожал.

— Да кто он? — Казалось, брат, задавая вопрос, в нетерпении встанет с кресла.

Так, мы по очереди спрашивали мать об одном и том же, как будто это было единственное, что мы хотели узнать. Я понимал по голосу, что брат что-то предчувствует. Показалось море. Блестевшее серебристыми чешуйками, едва помещавшееся в берега, холодное, дикое море. Море, в котором отражались небеса. И пальма — устремленная ввысь, врезавшаяся в небосвод. Брат восхищенно вскрикнул, прикрыв рукой лицо, словно ослепленный увиденным.

— Где мы? — схватившись за голову, будто не веря своим глазам, спросил он.

Мне подумалось, что не зря я взял фотоаппарат. Мое сердце сильно билось, ведь я надеялся убедить его снова фотографировать. Но я понимал, что не надо спешить. Нельзя заставлять его. Я остановился, мать тоже. Оторвав взгляд от бескрайнего моря, мы посмотрели на пальму. Прикрыв глаза рукой, как будто ее слепил яркий свет, мать украдкой смахнула слезу и спокойно сказала:

— Он посадил это дерево, тот человек…

20

Он посадил это дерево, тот человек… Мать начала говорить, но остановилась. Сомнения и нерешительность не дали словам вырваться из ее уст. Казалось, она столкнулась с проблемой, которой всегда хотела избежать. Казалось, она вынуждена была сделать какое-то неловкое признание. Первое, что пришло мне в голову, — мать, вероятно, ждала сочувствия от меня и брата, но на самом деле это было не так. Мать прекрасно знала, что есть чаша, которую хочешь, не хочешь, а приходится испить до дна, и эта чаша — собственные жизнь и судьба. Она решилась на то, что так долго откладывала, и не нуждалась теперь в нашем одобрении. Она не знала, хватит ли нам терпения дождаться слов, вставших у нее комом в горле, однако отказываться от уготованного ей креста, точнее от креста, который выбрала в каком-то смысле она для себя сама, мать не собиралась.

Что вертелось у нее на языке, хотел бы я знать. Но вытягивать из нее то, что ее мучило, было бессмысленно. Я это очень хорошо сознавал, брат, кажется, тоже. Мы терпели затянувшееся, гнетущее молчание, как испытание нашей готовности услышать ее признание. Не прерывая долгой тишины, мы показывали, что способны принять все, что бы ни сказала мать.

Вдруг она села на землю, будто лопнула струна, натянутая у нее в душе. Зашелестела примятая густая трава, похожая на отглаженную ткань рами[2]. Мать приложила руку ко лбу, словно у нее закружилась голова, и тихонько застонала. Какое-то предчувствие заставило меня интуитивно сжать ручку коляски покрепче. Я поглядел вдаль. Перед нами был врезавшийся в небосклон зеленый ствол пальмы. Экзотическое растение придавало фантастический вид побережью.

— Как же вам сказать…

Мать была сама не своя. Однако меня это не смутило, потому что, очевидно, она была готова, наконец, начать свой рассказ. Я не ошибся. Она собиралась с духом, чтобы избавиться от тайны, иглой засевшей в ее горле.

— Я впервые встретила его, когда пришла на работу в «Одуванчик», — через силу заговорила мать. Начав так, она без обиняков дала понять, что было причиной ее нерешительности и колебаний. Она заговорила вслух о той части своей жизни, которую таила ото всех, — а может быть, не о части только, но обо всей своей судьбе. «Какова часть — таково и целое» — это выражение как нельзя лучше подходило к ее ситуации. Рассказать о прежде сокровенном, пусть даже это всего лишь эпизод, не намного проще, чем поведать историю всей своей жизни. Ведь та часть, которая скрыта от посторонних глаз, обычно оказывается важнее остального. То, что мать до того как стать владелицей «Одуванчика», работала там официанткой, было известно всем. А вот то, что она встретила там мужчину, который посадил эту пальму, не знал никто.

— Мне тогда было двадцать лет, — проговорила мать.

Она взглянула на небо. Брат смотрел на землю, а я — на морскую гладь. Мы все старались не встречаться глазами. Мы были похожи на подозреваемых, которые предстали перед судом, чтобы услышать приговор. Не только мать, но и мы с братом. Причем я и брат даже в большей степени. Когда мать начала говорить, у меня екнуло сердце. Что это значит? Ей было тяжело рассказывать нам о своей тайне, но с чего у меня оборвалось все внутри? Почему? Не потому ли, что мной овладело предчувствие, будто слова матери касаются не только ее судьбы? Будто ее слова — это еще и приговор для нас с братом?

— Мне тогда было двадцать лет, я еще не освоилась в городе, не знала жизни, — проговорила мать и прибавила. — Я жила по законам собственной совести.

Дед, отец матери, не заработал за всю жизнь ни копейки и все грезил о тех временах, когда достоинство человека измерялось степенью напыщенности и высокомерия в обращении с подчиненными; он только и делал, что читал, пил горькую или играл, а последние годы бродяжничал где-то, так и не узнав о смерти собственной жены, и, в конце концов, совсем больной оказался на руках у дочери, которой тогда не было и двадцати лет — когда мать рассказывала о своем отце, у нее в глазах стояли слезы. Она вспомнила о нем, чтобы мы узнали, какие обстоятельства сопутствовали ее приходу в «Одуванчик». Дед со своей болезнью свалился как снег на голову, когда мать еще училась, и чтобы заработать на пропитание и жилье, она вынуждена была давать частные уроки для глупого, избалованного лентяя — сынка одного нувориша. Если бы она тогда отказалась от своего отца, ей не пришлось бы бросать учебу, но отвернуться от него было во сто крат тяжелее, чем остаться без образования. Мать говорила, что, наверно, если бы он был здоров, она и не подумала бы что-то делать для него, а еще, что если бы ей хватило духу поступить по своему желанию, она отвергла бы его, даже больного — но это была неправда. Она старалась жить по совести. Она сама так говорила. Мир, в котором мы живем — это плод работы нашего сознания, и человек не может преступить законов, царящих в его собственной душе.

Но у матери не было денег. Единственными богатыми людьми из ее окружения были родители того самого глупенького лентяя — ее ученика. Находясь в безвыходном положении, она решилась просить помощи у них. Однако она понимала, что это будет непросто. Хотя последнее время их бесталанный сынок стал получать оценки получше благодаря занятиям с ней, вряд ли стоило рассчитывать на то, что они просто так дадут ее денег.

— Мы очень сочувствуем вам.

У матери подкосились ноги, когда она услышала эти слова от хозяина — слишком очевидно было, что в них не было ни капли сочувствия. Однако его жена, внимательно осмотрев девушку с головы до ног, вдруг сказала, что есть способ помочь ей, и осторожно, будто не договаривая чего-то, предложила:

— Не хотите поработать в нашем ресторане?

До этого мать понятия не имела, чем занимаются хозяева. Ей было все равно, и она не спрашивала. Она поинтересовалась, что это за ресторан, но было понятно, что ответ не повлияет на ее решение. Ей нужны были деньги, остальное не имело особого значения. А тут, как манна небесная, у нее могли появиться не только деньги, но и работа.

— У нас большой ресторан в центре города. «Одуванчик». Туда кто попало не ходит, это ресторан класса люкс, посетители — только влиятельные и богатые люди. Нам бы хотелось, чтобы у нас работал человек, которому мы можем доверять, как вам, ну, а уж насчет оплаты не волнуйтесь…

Хозяйка на все лады расхваливала мать и в итоге предложила одолжить ей определенную сумму, которую мать должна была постепенно вернуть, работая у них в ресторане. «Этого хватит и на то, чтобы заплатить за лечение вашего отца, и на то, чтобы снять двухкомнатную квартиру» — заботливо говорила хозяйка. Никогда матери не приходилось столько раз повторять слова благодарности, как в тот вечер.

Неделю спустя мать начала работать в «Одуванчике»: в течение первых двух месяцев она просидела за кассой, рассчитывая посетителей. Для «человека, которому можно доверять», работа, состоявшая в том, чтобы предъявить счет и получить деньги, была слишком простой, даже комфортной, не занимала много времени, но за такую работу и платили мало. Того, что удавалось заработать, не хватало даже отцу на лечение, не говоря уже о выплате процентов хозяйке. О том, чтобы вернуть деньги, и говорить было нечего. Наоборот, долг все рос и рос.

Вот тогда и выяснилось, чего не договаривает хозяйка — она объяснила матери, что те девушки, которые прислуживают посетителям за столом, зарабатывают очень хорошо. Хозяйка ее не обманывала. Таким девушкам лучше платили, а главное — они получали хорошие чаевые от богатых и важных клиентов за то, что составляли им компанию во время их посиделок. Чаевые в ресторане, действительно, были гораздо больше зарплат. Болтали даже, что у одной из девушек таким образом появилась квартира. Все ей завидовали, а она сама ничего не отрицала, так что, видимо, это были не просто слухи. Матери такой способ заработка не нравился. Однако дед до сих пор лежал в больнице, нужно было за него платить, а сбережений у нее не было. Необходимость заработать деньги любым способом так сильно угнетала ее, что в конечном итоге выбора не осталось. Проработав три месяца на кассе, она начала прислуживать гостям за столом. Ей тогда было двадцать один.

21

Тогда, в двадцать один год, она повстречала в «Одуванчике» мужчину. Сначала она не знала, кто это. Посетители ресторана не особенно интересовали ее. Шанса узнать о нем не предоставлялось, а специально она никогда не расспрашивала о том или ином клиенте.

Люди, приходившие с ним, обращались к нему «господин секретарь». Это ей ни о чем не говорило. Она понятия не имела, где работают люди с такой должностью, да и не хотела знать. Он был одним из постоянных клиентов ресторана — не более того.

Однако с некоторых пор он стал обращать на нее внимание. Каждый раз, приходя в «Одуванчик», он звал ее. Он и до этого часто посещал ресторан. Поэтому нельзя было сказать, что он приходит специально, чтобы ее увидеть. По крайней мере, сначала. Обычно он появлялся в компании приятелей, они ужинали, выпивали и через пару часов уходили. Несколько раз он засиживался за полночь, но такие случаи были исключением из правил. Когда он начал посещать ресторан чаще обычного, в этом не было ничего особенного. Так бывало и раньше. Он то появлялся каждый вечер, то по полгода о нем ничего не было слышно. Однако до сих пор он никогда не приходил в ресторан выпить один. И такая перемена не могла не оказаться в центре всеобщего внимания — таким образом, сначала хозяева и работники ресторана, а потом и постоянные посетители узнали, кто был всему причиной, и мать стала объектом для черной зависти и сплетен.

Он был очень немногословен. Любил выпить, но ни разу не был пьян. Она наполняла его рюмку, он отпивал по чуть-чуть и наливал ей тоже. Однако никогда не заставлял ее напиваться. В любом состоянии он держал себя в руках. Это выгодно отличало его в глазах матери от надоедливых клиентов, которые, напившись сами, пытались напоить ее и вели себя по-хозяйски развязно. Они с матерью почти не разговаривали. Он спокойно ужинал или выпивал, посматривая на нее, а потом говорил, что ему пора и уходил. Иногда он приходил всего минут на двадцать — и вовсе не из-за срочных дел. В таких случаях он с самого начала рассчитывал, что скоро уйдет, — он забегал просто посмотреть на мать. Конечно, он этого не говорил. Однако мало кто еще не понял, что он специально выкраивает минуты, чтобы встреться с ней, а уж в «Одуванчике» об этом знала каждая душа.

Он ничего от нее не требовал. Не делал ничего такого, что раздражало бы ее. Если бы он напивался и ныл о своей любви, ее сердце бы не дрогнуло. Стремясь заслужить расположение девушки, которая ему нравилась, он вел себя так, будто ничего не знает и никогда даже не слышал о других мужчинах, которые бывают здесь и позволяют себе вольности по отношению к ней. Самое большее, на что он мог решиться, когда, выпив, бывал особенно весел, — это положить голову ей на колени. Между ними возникла симпатия, и она не возражала. Когда он клал голову ей на колени и безмятежно закрывал глаза, то становился похож на ребенка. Всегда напряженное выражение на его лице уступало место умиротворению. А она проникалась сознанием собственной значимости от того, что этот замотанный, вечно недосыпающий мужчина отдыхает лишь рядом с ней. Когда он пробуждался после получаса сладкого сна, она, видя его счастливое лицо, чувствовала, как ее тоже захлестывает счастье. Она узнала, что такое поддержать другого в минуты слабости.

Так к ним пришла любовь. Как набухают почки весной — незаметно, постепенно. Любовь ли это? Но если нет, то что же?

Как-то вечером он пришел в «Одуванчик» один. Насколько помнила мать, тогда впервые он появился в ресторане навеселе. Он стоял на ногах, но язык у него заплетался. В таком состоянии он вошел, сел и заказал выпивку. Мать сказала, что он уже и так хорошо выпил сегодня и больше пить не стоит, но он упорствовал. В тот раз он почему-то вел себя необычайно нервно.

— Хватит уже, — говорил он. — Я что, похож на клоуна, на марионетку? — кричал он. — Юнхи, Юнхи, — бормотал он. Так называли мать. Это имя дали ей в «Одуванчике». Сейчас так никто уже к ней не обращается. Ее настоящее имя — Со Ёнсук. — Юнхи, когда напротив сидишь ты, как же я жалею обо всем… больше я не буду тряпкой…

Она не могла ничего понять, потому что не знала, о чем он вообще говорит. Мать хорошо помнила, как, обращаясь к ней, он вдруг так крепко стиснул ее руку, что у нее онемела ладонь.

Вскоре, однако, он не выдержал и свалился на пол. Мужчина, который ни разу даже не пошатнулся в ее присутствии, напился так, что не устоял на ногах. Правда, мать подозревала, что его подкосила не столько выпивка, сколько что-то другое. Обрывки фраз, которые он произносил, пока еще был в сознании, наталкивали на определенные мысли. Она уложила его к себе на колени. Прошло около получаса, но он не просыпался, как обычно бывало, а мать была не в том положении, чтобы дерзнуть разбудить его самой. Но и позволить ему дальше спать у себя на коленях она не могла. Мать расстелила в комнате матрас и уложила его. Сняла с него костюм, носки, ополоснула водой его ноги. В этот момент, омывая его взопревшие ступни, она вдруг четко осознала, как любит этого человека. Мать не знала, каким он был с другими людьми, но с ней он был так безгранично слаб и доверчив, что, казалось, ему в каком-то смысле нужнее ее поддержка и защита, чем ей — его, и это разбудило ее чувство. Ей было все равно, насколько он был влиятелен и какое положение занимал в обществе — рассказывая все это нам с братом, мать говорила твердо, будто отвечая на допросе.

Утром, открыв глаза, он сел на постели и некоторое время собирался с мыслями. Мать рассказала, что сначала он не понял, где находится, но через мгновение на его лице отразилось смущение. Он принял из рук матери поднос с завтраком, но не притрагивался к еде. Он о чем-то напряженно думал, и мать не решалась с ним заговорить. Ей показалось, что лучше уйти, и она тихонько попятилась к дверям, но он окликнул ее:

— Юнхи.

Рассказывая нам свою историю, мать произнесла собственное имя тихо, будто разговаривая сама с собой — казалось, голос того человека до сих пор звучал у нее в душе. Много лет назад его голос коснулся ее имени с безграничной нежностью, и теперь она, в свою очередь, хотела ласково дотронуться до голоса, который так говорил с ней когда-то. Нечто большее, чем просто мягкость, звучало в нем. Он заставил ее содрогнуться, как от удара тока. Какое-то предчувствие пригвоздило ее к земле. Повернувшись к нему вполоборота, она ждала его слов. Но он не спешил продолжать. Повисла тишина, ей было тяжело дышать. С чего бы девушке, которой едва минуло двадцать один, задыхаться, если не от охватившего ее душу предчувствия, если не от мучительного ожидания слов, которые готовы были слететь с его губ, и которые она знала заранее? Наконец он решился:

— Ты не могла бы уделить мне немного времени?

Она не отвечала, он тоже не продолжал. Но он смотрел на нее, так искренне ища согласия, что она поняла — предчувствия не обманули. Почему-то в его глазах ей почудилось отчаяние зверя, загнанного на край пропасти. Если сейчас она откажет (хотя этого не могло быть), ему останется только броситься в бездну. Она поспешно закивала, смущенная его отчаянным взглядом. Он поблагодарил и поднялся на ноги.

— Пойдем, — взяв ее за руку, сказал он твердо, будто на что-то решившись, и она, подхваченная течением событий, не вырывая руку и не спрашивая, куда он идет, последовала за ним.

22

Сидя на заднем сиденье рядом с ней, он объяснял водителю, как ехать. Она все пропустила мимо ушей, потому что ее интересовал только конечный пункт их поездки. Мать не ожидала, что они не только покинут Сеул, но даже доедут до южной оконечности полуострова. Она не понимала, куда они направляются, намерения его тоже были неясны. Ей ничего путного не приходило на ум, единственное, о чем она догадывалась, что у него есть какая-то цель. Она могла только быть рядом с ним — остальное было не в ее силах. У нее не было даже минутки, чтобы предупредить коллег о своем уходе, да и просто элементарно попрощаться. Она чувствовала, что сама судьба, которую она не могла отвергнуть, призвала ее, и не ошибалась.

Даже зимой в Намчхоне было тепло. Он говорил, что в этих местах не увидеть снега.

— Потому что здесь никогда не бывает морозов.

Солнце грело не по-зимнему, будто подтверждая его слова. Они гуляли по берегу, греясь под солнечными лучами. Им не было холодно.

— Здесь мы в раю, а не на земле, — говорил он.

Она кивала, думая, что его слова не так уж далеки от истины. Повсюду, словно доказывая его правоту, цвели полевые цветы. Лиловых оттенков. Остановившись около одного из таких цветочных ковров, он сказал:

— Здесь даже зимой все цветет.

В его словах не было ничего странного. Не могло быть. Все, что он говорил, казалось ей непреложной истиной.

— Кроме меня, никто не знает об этом месте, — сказал он еще. — Ведь я уже говорил, что, когда ты здесь, то находишься не на земле. Этого места не существует для мира людей, ну чем не рай?

Слова того человека живы в душе матери до сих пор. Не значение слов и фраз, сказанных им, отозвались в ее сердце, но его искренность.

Недалеко оттуда была деревня, где он родился. Но там, где они находились в тот момент, никто не жил, и некому было засеивать поля и разбивать огороды. Он рассказал, как в детстве поднимался в горы искать дрова и подолгу сидел тут. Еще он говорил, что здесь всегда тепло и удивительно тихо даже в самые ветреные дни. Говорил он и о том, как хорошо было, забравшись на вершину, смотреть оттуда на море, и, как будто по волшебству, становилось спокойно на душе, стоило только прийти сюда. Он признался, что, бывая здесь, каждый раз думал, как будет здорово построить тут дом и поселиться насовсем. Что несколько лет назад ему вдруг вспомнились эти детские мечты, и он приехал сюда. Он рассказал, что здесь ничего не изменилось с тех пор, как он был ребенком, и что построив тут дом, он сделал это место навеки своим и только своим, поэтому, когда ему хотелось ненадолго исчезнуть, он, будто умирая на несколько дней, запирался тут, где никто не мог настичь его, потому что «этого места не существует для мира людей».

Вдруг он тихо прошептал:

— Будешь жить тут со мной?

Мать запомнила, что в тот момент он казался особенно расстроенным и печальным. Она медлила с ответом не потому, что не поверила ему (это было невозможно — фантастичность места, особое состояние от того, что они одни в этом ирреальном пространстве, сообщало им непоколебимую веру в происходящее; может быть, он был женат, может быть, у него семья — это вопросы из другой жизни, дела реальности; но они были не на земле, вне их привычного бытия; они были в том месте, которого «не существует для мира людей», тут не возникало вопросов), она просто не ожидала от него таких слов. Если бы он спросил еще раз, она, наверно, ответила бы. Но он не считал нужным переспрашивать. Он застыдился того, что сейчас сказал — это было очевидно. Он вдруг почувствовал, что в их ситуации его слова звучали пошло. Достаточно было и того, что он стал смешон, один раз сказав их.

Не дожидаясь ответа, он протянул ей руку, и она словно приросла к его ладони. Говорили их тела. Говорили предельно правдиво и ясно. Невозможно сказать точнее. Невозможно сказать честнее. Когда он обнял ее, она не почувствовала постороннего прикосновения. Рядом с ним она была свободна, будто он был частью ее самой. Два тела стали совершенством благодаря друг другу.

— Аристофан считал, что любовь заключаются в непреодолимом желании и стремлении двоих соединиться в одно целое, которое существовало изначально — сказал он, обнимая ее так крепко, будто пытался зарыться в ее тело. — Это было в «Пире» у Платона.

Она внимала его словам.

— Раньше у человека было два лица, по две пары рук, ног, глаз, два детородных органа. Но люди враждовали с богами, и Зевс, хорошенько подумав, решил разделить человека на две половины, — продолжал он.

— Поэтому люди ищут свою любовь — чтобы найти потерянную половинку. Чтобы вернуть прежнее тело, вернуть прежнюю душу, стать, как прежде, целостными… — предположила она.

— Это конечная цель любви. Однако непросто найти ту самую, свою половинку. Поэтому не так много на свете счастливых, — сказал он, нежно поглаживая ее длинные волосы.

— Я сейчас счастливее всех, — застенчиво прошептала она.

Легкая улыбка заиграла на его губах. Он стал одним целым с ней, и это, казалось, был единственно верный способ доказать, как он счастлив. Он был с ней, чтобы достичь целостности, что была у человека когда-то, она была с ним, чтобы вернуть свое прежнее тело. Их тела слились в экстазе, и теперь разум был всего лишь второстепенным дополнением к телу, ибо лишь тело в тот момент давало знание, которое было истиной.

Тут мать прервала рассказ и вздохнула так тяжело, словно ей не хватало воздуха. Не знаю, что чувствовал в тот момент брат, а меня мучила жажда. Я посмотрел в небо. Солнечный свет слепил. Я закрыл глаза. Белые круглые букашки закружились передо мной. Что такое говорит мать? Я не мог прервать ее. Теперь мое отношение к происходящему изменилось. Признание было не ее долгом, а ее правом. Ее исповедь скорее налагала определенные обязанности на нас с братом. Это перед нами стояла задача выслушать мать. Не знаю, как брата, а меня смущало, что я должен делать это. Если бы только было возможно, я остановил бы ее. Но я понимал, что не имею права так делать. Я взглянул на мать и брата. Он по-прежнему молчал и не сводил глаз с ледяной глади блестевшего серебристыми искрами, стесненного берегами моря. Мать невидящим взором смотрела в пустоту. Ее взгляд был устремлен в сторону пальмы. Несложно было догадаться, что она пытается укрыться в том времени, что уже давно прошло.

— Он мечтал жить здесь. Мне не хочется уезжать отсюда, — говорила она, будто оказавшись во сне.

Зима, матери двадцать один — она не сознавала, какой период своей жизни проживает, да это было и не нужно. Время стояло на месте. Она помнит, что не заметила, как долго они пробыли здесь тогда. Существование там, где время не двигается, — вне обстоятельств. Потому что в таком существовании не хватает широты. А с одной долготой не построить систему координат. Как говорил ее любимый, они находились где-то вне реальности, вне земного мира.

Но в какой-то момент время, покинувшее это место, вернулось, чтобы проникнуть обратно, и, замерев, внезапно снова начать свой бег. Случилось то, что заставило их вспомнить — они живут на земле, где нет мест, которых «не существует», и выход за пределы реальности — не более чем мечта.

Подъехала черная машина, которая везла их сюда. Несколько мужчин в черных костюмах вышли оттуда и вежливо обратились к ее спутнику. Они что-то участливо говорили ему. Было очевидно, что они пытаются в чем-то убедить его, но в чем? Водитель, который привез мужчин в черном, стоял в стороне с таким выражением лица, будто он совершил страшное преступление и ему положена смертная казнь. Он не смел даже взглянуть на спутника матери. «Простите меня», — сказал он ей и отошел, низко опустив голову; она догадалась, что произошло. У водителя не было выбора. Вряд ли можно было обвинить его в том, что он показал, куда привез своих пассажиров, этим мужчинам, сломавшись под градом вопросов. Но для них двоих хуже этого и придумать нельзя было. Упрямство ее любимого в итоге было сломлено силой. Его чуть ли не на руках внесли в машину. Ее тоже усадили в салон.

Машина направилась к Сеулу. Город был сердцевиной той реальности, о которой они забыли. Сидя в машине, он крепко сжимал ее руку. Она смотрела на него горящим взглядом. Она готова была услышать любые слова из его уст. Она не понимала, что происходит, но что бы там ни было, — она на его стороне. Кажется, теперь она пошла бы за ним даже на смерть. Она так глубоко и горячо верила в него.

Сидя в мчащейся к реальности машине, он, будто признавая, что до этого жил бессмысленной, поддельной жизнью, сказал ей:

— Ты была бы очень удивлена, если бы узнала, чем я занимаюсь и как живу. Но теперь этому конец. Юнхи, ты моя единственная надежда.

Ей о многом хотелось спросить, но она не говорила ничего. Вместо этого, она положила голову ему на грудь, словно показывая свое безграничное к нему доверие. Ее на самом деле меньше всего интересовали политические интриги. Единственное, что волновало ее, — этот мужчина. Своим жестом она сказала ему то, чего не нужно говорить вслух, а он без слов понял ее. Они долго молчали.

— Мне кажется, ты относишься ко мне так же, как я к тебе, а ты для меня — надежда. Я никогда не изменю своего мнения. — Единственное, что он сказал ей перед тем, как она вышла из салона автомобиля.

И еще — поблагодарил ее. Услышав слова благодарности, она заплакала. Он протянул ей платок. Она вытерла слезы и скомкала платок в руке. Она не знала, что это было начало долгой разлуки. Было, правда, что-то на уровне предчувствий. Мать помнит, как машина скрылась из виду, а слезы все лились из глаз, и сдержать их никак не удавалось. Помнит, как взорвалось что-то внутри, и на нее нахлынуло тяжелое, неотступное чувство тоски; как она, несмотря на все старания, не могла удержаться и плакала — сначала тихонько, и слезы тонкими ниточками бежали по ее щекам, но чем дольше она плакала, тем сильнее сотрясали ее рыдания, — как она, захлебываясь в водопаде слез, в изнеможении опустилась на землю. Не было ли все это дурным предзнаменованием их несчастливой судьбы?

23

— Потом мы с ним не виделись.

Я видел, что матери тяжело говорить, слезы комом стояли у нее в горле. Мне стало страшно — вдруг она не справится с захлестнувшими ее чувствами, вдруг не выдержит и расплачется? Мне казалось, что я не смогу этого вынести.

— Не виделись… А долго вы не виделись? — поспешно спросил я, про себя надеясь, что это предотвратит ее слезы.

— До вчерашнего дня, — коротко ответила она и опять замолчала.

Я понимал, у нее на душе сейчас слишком тяжело, чтобы говорить. Я ни о чем больше не спрашивал. «Боже мой, Боже мой!» — вертелось у меня в голове. Мать посмотрела на небо и застыла, глядя вверх. Очевидно, это помогало ей совладать с тяжелыми мыслями и успокоиться. Иначе она заплачет. Я не мог избавиться от страха, что вот, сейчас она разрыдается по-настоящему. Мы с братом оба боялись этого. Но ничего не могли, кроме как надеяться на ее выдержку. В этой ситуации бесцеремонно было бы задавать вопросы. Рассказать обо всем было ее правом, а это значит, что ничего похожего на допрос или давление с чьей бы то ни было стороны и быть не могло.

Наконец, она заговорила опять.

— Он уехал и с того самого дня не приходил больше ко мне, — сказала она, но было понятно, что это не конец истории.

Он не появлялся больше в «Одуванчике». Точнее не мог. Связь с ним оборвалась полностью. Рассказывали, что его сместили с должности, больше того — что он оказался под следствием по какому-то делу и угодил за решетку. Ходили разные слухи: то говорили, что он будто бы в тюрьме, то — в больнице. Одни болтали, что он сильно болен, другие — что вообще сошел с ума. Кто-то утверждал, что он стал инвалидом, а кто-то — что уехал из страны и, что было ужаснее всего, поговаривали даже, что он умер. Но чем больше ползло слухов, тем сложнее было докопаться до правды. Были среди посетителей ресторана те, кто мог знать истинное положение дел, но они молчали как рыбы. Они не только ничего не рассказывали, но и откровенно избегали матери.

Ей удалось узнать кое-что более или менее похожее на правду только когда она была уже на пятом месяце беременности, причем узнала она все от того самого водителя из Намчхона, который привез тогда на берег моря мужчин в черных костюмах.

— Мне известно лишь немногое, — начал водитель.

Он рассказывал нерешительно, постоянно запинаясь, однако не скрывал, что относится к хозяину с почтением, уважением, сочувствием и искренней симпатией, и то, что он открыто демонстрировал подобные чувства, придавало ему благородство, о котором он сам даже не догадывался. По словам водителя, его начальнику были предъявлены весьма серьезные и опасные обвинения. Несколькими годами раньше был принят антикоммунистический закон, гарантирующий мир в государстве, свободу для граждан и запрещающий любую деятельность, связанную с коммунизмом, как угрожающую безопасности страны. Его начальник был одним из лидеров организации, которая под личным контролем президента продвигала этот закон, — похоже на злую шутку. Однако все было серьезно. Без конца повторяя, что он не знает подробностей, водитель рассказал, что шефа обвинили в разглашении государственной тайны. Он якобы стал членом экстремистской группировки, работающей в интересах Пхеньяна, и был втянут в деятельность, направленную на выполнение приказов северокорейского правительства и нарушение общественного спокойствия. Жутко было слушать слова водителя, и сердце колотилось в груди матери.

— Всего я не знаю, но говорят, ему было предъявлено такое вот обвинение, и его до сих пор не удалось опровергнуть, — неловко промямлил он на прощание и поспешил восвояси.

Спустя несколько дней в газетах появились сообщения об аресте членов неправительственной организации, состоящей из студентов и рабочих, которые подняли мятеж. В статьях о преступной группировке имя возлюбленного матери не упоминалось. Однако к добру ли это? Как и что с ним произошло, было тайной, и такая неизвестность тяготила больше всего. «Не может человек вот так взять и исчезнуть без следа», — думала она, и ей становилось не по себе от страха. Ей необходимо было увидеться с ним, ведь она носила его ребенка. Она металась туда-сюда в поисках того, кто мог бы помочь хоть что-то узнать о нем. Но все было напрасно, все источники информации о нем были до странности тщательно перекрыты.

Спустя несколько месяцев хозяин ресторана рассказал ей то, что сам слышал от надежного человека, — так больно и горько стало на душе, когда она узнала эту, единственную, новость о нем:

— Он расстался с супругой, — сказал хозяин. — Всеми своими успехами он обязан ее семье, правда, он сам всегда отрицал, что его свекор — один из влиятельнейших политиков режима, поэтому слышать-то я слышал, а вот точно ли это — не знаю. Зато что у него за женушка, знали все — вздорная, нахальная, мужа гнобила, будто он дерьмо собачье, всем известно, что она об него ноги вытирала. Ну, а что? Как к человеку относятся, так он и живет. Известное дело. Я знаю, Юнхи, ты для него не то, что все остальные. Было в нем это. Романтизм какой-то, что ли. Не знаю, стоит ли большому человеку афишировать подобную черту. А терпеть выходки жены ему стало не под силу, и он ее сам бросил. Храбрость и решительность — это все похвально, конечно, только вот кто ж от таких должностей отказывается? Честно сказать, ведь все, что умел, все, чего добился, — только благодаря ее семье. Нет, по мне, так можно и промолчать, и потерпеть нахальную бабу, но за такое место держаться. Кормушка что надо. Не понимаю я его. Это, конечно, мое мнение, мои догадки, но, похоже, его только из-за всей этой истории и прижали. Все эти нелепые антикоммунистические законы да интриги с забастовками попахивают охотой на ведьм. Ну, я так думаю. А он сам в петлю полез. Тому, кто за ниточки дергает, — оставить человека, убрать человека — тьфу, плевое дело. Захотели — сделали из него большую шишку, захотели — запрятали так, что ни одна живая душа не найдет. Уж если я знаю, что творится в политике, он-то подавно должен был понимать, на что идет! Зачем сам себе могилу вырыл? Честное слово, не понимаю. Если бы те люди знали, что ты для него значишь, тебе бы тоже несдобровать. Конечно, это только мое мнение, но, кажется, я не ошибаюсь. Завязывай с этим. Дело твое, но я тебе советую вообще забыть о нем. Он конченый человек. Считай, что труп.

Во все это было сложно поверить, но и не поверить было нельзя. Он сам полез в петлю — мать подумала о том, какую роль она могла сыграть в таком его решении, и ей стало невыносимо горько. Если хозяин своими россказнями пытался убедить ее забыть о любимом — зря.

Сказав, что это конченый человек, он только раззадорил ее. Если его прошлая жизнь завершена, то она тем более не сможет вырвать его из своего сердца. Пусть другие считают его трупом. А она считала, что это начало — ее начало, их начало. Ей столько хотелось узнать, расспросить, но отвечать было некому.

Мать помнит, как несколько раз приезжала сюда, надеясь, — вдруг он ждет ее здесь.

— Но все было напрасно.

Воспоминания матери, оплаканные уже столько раз, лились медленно и печально. Но она, как путник, который хорошо знает дорогу, не останавливалась. До тех пор, пока она не сказала, что здесь родила своего первого ребенка.

— Здесь я родила своего первенца.

Эта фраза прозвучала как зачин повествования обо всей ее жизни. Торжественно, как звучит «В начале сотворил Бог небо и землю». В тот момент, когда я услышал эти слова, горячая волна в мгновение ока разлилась по всему моему телу. Сердце до краев переполнилось умилением. Непостижимо, откуда в ее голосе эта смелость и уверенность, столь отличные от того, что мы слышали до сих пор? В ней заговорило материнское чувство. Может быть, она и сама не осознавала этого, но источник ее решимости и храбрости был в той фразе, что она сейчас произнесла. Ее слова лишили дара речи и меня, и брата — эти великие и не зависящие ни от чего слова смогли пресечь любое сомнение и любые вопросы. Смотрел ли я в тот момент на брата? Кажется, да, но факты говорят об обратном — я не помню, какое выражение лица было у него тогда. А мать? Она с самого начала не смотрела в нашу сторону. Однако теперь она не пряталась от воспоминаний, от содеянного, от того, что должно было сейчас снова ожить в ее словах. Теперь она была хозяйкой своих воспоминаний. Как моряк, который, долго борясь с волнами, ступает, наконец, на берег, с гордостью посмотрела она сначала на брата, потом на меня и повторила:

— Своего первенца.

Она могла не продолжать. В той ситуации, казалось, этих слов достаточно. Ей было, что сказать, а мы хотели еще многое услышать, но в тот момент все было бы лишним.

24

Как мы уезжали из Намчхона, как возвращались в Сеул? Те двое суток показались двумя годами, нет, двумя десятками лет.

Мы с братом воскурили благовония в усыпальнице. В обшарпанном помещении было тихо. Посетителей почти не было, а те немногие, что были там, будто договорились помалкивать. Некоторые мельком посматривали в нашу сторону и перешептывались между собой. Мать села в уголке комнаты. Она смотрелась здесь неуместно, как смотрится дерево, по ошибке пересаженное в чуждый для него ландшафт. Она чувствовала себя не в своей тарелке, ибо ее присутствие здесь выглядело двусмысленно. Она не знала, может ли занимать это место. Ей никак не удавалось собраться с мыслями — хуже того, она вообще не знала, что и думать. Ни мать, ни мы толком не понимали, имеем ли право быть здесь.

На самом деле брат был смущен и озадачен больше всех. Однако держался он гораздо спокойнее, чем я. Всегда была угроза, что у него случится припадок, поэтому я никак не ожидал такого необъяснимого самообладания с его стороны. Брат зажег благовония, долго сидел, преклонив голову в память о покойном, потом занял место рядом с матерью. Мне бросилось в глаза, что в тот момент он взял руку матери в свою. Как будто ему уже давно все было известно. Я вспомнил слова матери о «первенце», в которых была гордость, уверенность в себе, но у меня в голове по-прежнему многое не укладывалось.

Я с недоумением наблюдал, как некоторые из пришедших, узнав мать, подходили с ритуальными земными поклонами. Один из гостей привлек всеобщее внимание. Это был седой горбатый старик с морщинистым лицом. Он с первого взгляда узнал мать. Тут же подошел и, опустившись на колени рядом с ней, заплакал. Она пыталась поднять его, но он не хотел вставать. Матери пришлось сесть на пол рядом с ним.

Всхлипывая от рыданий, он говорил о том, что сильно виноват перед матерью и покойным. Он захлебывался в слезах, и было трудно разобрать его слова. Но было несложно догадаться, что он ищет прощения матери и хочет освободиться от груза вины, который уже долгое время тяготит его. Он без конца повторял, что виноват. Восклицал, что уже давно пришло его время умирать, а эта треклятая жизнь все никак не закончится. Однако он не оправдывался. «Может быть, вы и простите, но тогда, тогда — какую службу я вам сослужил!»

Мне кажется, я понял, кто это. Единственный человек, который знал о том месте в Намчхоне, которого «не существовало на земле», и где мать и ее возлюбленный были так счастливы. Это был тот, кто привел к ним других людей. Тот, из-за которого в мир чистоты, принадлежавший только им, ворвались мужчины в черных костюмах. Они заставили поверить, что рая на земле нет, и отобрали у матери ее любовь. Возлюбленный исчез, пропал без следа, тем временем у нее родился ребенок, время шло, но любимый все не появлялся. Это безупречное исчезновение не укладывалось в голове, но — что ей оставалось? — Мать смирилась и вышла замуж за другого. Прошло еще много времени, десятки лет, и вот она вновь встретила своего любимого в том самом месте, вне реального мира.

— Этот господин недавно сообщил мне обо всем. Пригласил сюда… — обратилась к нам мать.

Бедный старик заплакал еще горче, будто из всех грехов, совершенных им за всю жизнь, этот был самым тяжким.

— Я еще раньше сообщил бы вам, да господин настрого запретил мне делать это, приказал ни в коем случае вам не звонить, поэтому я… — Его душили слезы.

Старик обращался не только к матери, но и к нам с братом, и мы чувствовали себя совсем неловко.

— Он сказал, что не будет больше лечиться. И велел привезти его сюда. Где-то полгода назад это было, он говорил, что хочет провести здесь последние свои дни.

— Тридцать пять лет прошло, — грустно проговорила мать.

— Все эти тридцать пять лет господин помнил о вас, — всхлипнул старик.

— Я тоже не забывала о нем, — ответила мать.

— Все в мире поменялось, и вот, наконец, господин решил, что может вернуться на родину. Но тут ему стало только хуже. — Старик так убивался, будто хозяин заболел по его вине.

— Оказывается, он был за границей. Его выслали из страны, так что о возвращении не могло быть и речи, да и весточки о себе он подать не мог, — сказала мать, обращаясь на этот раз ко мне.

— Если бы господин умер так и не встретившись с вами, это была бы трагедия. Не мог я этого вынести. Ослушался господина, а он будто чувствовал что-то. В тот день, когда вы приехали, у него было ясное сознание — проснувшись утром, он в первую очередь попросил умыться. А потом приказал усадить его на скамью под пальмой, — рассказывал старик.

— А я и не знала, что здесь растет такая чудесная пальма. Когда я приезжала сюда несколько раз, думая — вдруг мы встретимся, то этой пальмы не видела.

— Хозяин тоже был поражен. В день нашего приезда он, увидев эту высоченную, до неба, пальму, все повторял: «Не может быть, не может быть».

— И правда, не может быть. Но дерево выросло, значит то, во что нам трудно поверить — возможно.

— В солнечные дни хозяин любил подолгу сидеть на скамье под пальмой. Он рассказал мне ее историю.

— В тот день, много лет назад, гуляя по берегу моря, мы нашли на песке диковинное зернышко, — мать смотрела по очереди то на меня, то на брата.

— Хозяин сказал, что оно попало сюда через Тихий океан из Бразилии, а может быть из Индонезии, — взволнованно заметил старик.

— Он закопал зернышко на обрыве перед домом: кажется, он хотел проверить, приживется ли это экзотическое дерево из тропиков в Намчхоне, который принадлежал нам и только нам, — со вздохом сказала мать.

Она рассказала, как тогда они замолчали, задумавшись об этом зернышке, пересекшем Тихий океан: не символ ли это их умопомрачительной любви? Они поставили свою любовь на это зернышко. Все их упования и чаяния сосредоточились на этом дереве: вырастет или нет?

— Если честно, мы не верили в то, что такое возможно, — сказала мать. — Почва тут другая, климат тоже…

Мать не закончила фразу. Почва тут другая, климат тоже, а ведь выросла огромная, до неба пальма — на глазах у матери появились слезы. «Символ любви» — надо же, я сам был растроган чуть не до слез. Теперь я понимал ту ирреальную сцену, которую видел из своего укрытия, то странное поведение матери на утесе, над которым высилось огромное дерево. Кажется, я начал догадываться, почему обнаженное тело матери, слившееся с телом больного старого человека — ноги к ногам, грудь к груди, лицо к лицу — не выглядело бесстыдным, но, напротив, казалось таким целомудренным.

На обратном пути в машине мы молчали. Мать смертельно устала, а брат, наверно, пытался собраться с мыслями. Гнетущее, тяжелое настроение овладело нами. Я вел машину, глядя прямо перед собой. Однако вести было непросто: из головы не выходил рассказ о зернышке из бразильских или индонезийских джунглей, которое пересекло Тихий океан, попало на вершину холма и выросло здесь в огромную пальму, смотревшую теперь на Тихий океан с высоты. Почва тут другая, климат тоже, а зерно несколько лет в чуждой для него земле боролось за то, чтобы дать росток. Оно не только боролось, но приспосабливалось и терпеливо ждало. До тех пор пока здешние климат и почва не стали для него родными.

Корни дерева достигают моря, которое принимает пальму в свои объятия. Нет, наоборот. Дерево обнимает море. Дерево больше и шире моря. Мне представляется, как длинные корни пальмы, уходящие глубоко под землю, простираются под Тихим океаном до самых джунглей Бразилии или Индонезии. Ни одна живая душа не знает, что каждую ночь пальма прорезает воды Тихого океана. Кощунственно было бы полагать, что это дерево не двигается, приковано к своему месту. Посмотрите на нее, на эту пальму, пересекшую Тихий океан. Разве можно говорить, что, сделав это однажды, она не сможет сделать это снова? Я думаю, что дерево перемещается, просто людям не дано это видеть. Мать и брат не могли прервать цепь моих пространных размышлений. Брат смертельно устал, а мать наверно пыталась собраться с мыслями. Гнетущее, тяжелое настроение овладело нами. Я вел машину, глядя прямо перед собой.

25

После поездки в Намчхон мы зажили каждый сам по себе. Мать с самого утра пропадала на работе и возвращалась только поздно вечером. Брат тихонько сидел в своей комнате, отец — в своей. Мы практически никогда не собирались вместе за столом. Я слышал, как домработница, которой приходилось по четыре раза на дню накрывать завтрак для каждого из нас, жаловалась, до чего же странная у ее хозяев семейка. Она была права. Хотя, если подумать, у нас в доме ничего не изменилось после Намчхона. Отчуждение и равнодушие были для нас не новостью — разве что теперь мы еще больше отдалились друг от друга. Как слой пыли в щелях рассохшейся мебели, который незаметно, постепенно становится все толще и толще, росла и пропасть между нами. То, что посторонним людям казалось странным и неестественным, для нас было совершенно нормальным и привычным.

Я внимательно прослушал сообщения, которые появились на моем автоответчике за то время, что я был в Намчхоне. Одно было от женщины, судя по голосу, средних лет, которая искала сбежавшую из дома дочь, второе — от молодого мужчины, который хотел, чтобы для него купили билеты на остров Чечжудо на рождественские каникулы. Это были потенциальные клиенты моего агентства «Пчела и муравей». Мужчина перезвонил потом еще раз, был очень рассержен, что опять никого не застал, и со словами «слышь, гребаный агент, ты вообще работаешь там или бамбук куришь?» бросил трубку.

Я горячо надеялся, что услышу голос Сунми, но увы. Не звонил и мой клиент, заказавший слежку за матерью. Я был разочарован. Похоже, ему было известно о нашей семье гораздо больше, чем мне самому, — я стыдился этого, а еще больше боялся. Нужно было выяснить, какой информацией он уже располагает и в каких еще сведениях нуждался. И что интересовало меня больше всего, так это его цели. Не верилось, что он для этого дела случайно нанял именно меня. А если это не случайность, то что тогда? Совершенно ясно, что он знал, кто я такой, знал, что я сын той самой женщины, за которой он приказал следить, притворяясь, что ему ничего неизвестно — совершенно ясно, что за всем этим крылся какой-то замысел. Не хочет ли он открыть мне что-то, известное ему самому? Но зачем? Ответ можно получить, только раскрыв тайну его личности. Вопрос «кто же этот человек» не давал мне покоя.

Но его голоса не было на автоответчике. Я ждал, что он выйдет на связь, но тщетно. Это меня раздражало, но поделать я ничего не мог.

Через пару дней автоответчик заговорил голосом Сунми. В тот момент мое сердце забилось так сильно, что сомнений не оставалось, — она все еще была мне небезразлична. Это нежеланное ощущение больно укололо меня. Я убавил звук автоответчика, опасаясь, что брат услышит ее голос, хотя это вряд ли было возможно. Мысль о том, что это личный звонок, и она хочет открыть мне душу, всколыхнула все мои бесстыдные надежды, хотя я лучше всех знал, что этого не может быть.

— Это Юн Сунми, — сказала она и на несколько секунд замолчала.

Я затаил дыхание.

— Нужно встретиться… — Она опять прервалась и после непродолжительного молчания бросила трубку, поспешно проговорив, — хотя нет, ничего не надо.

Я понимал ее нерешительность. Она набралась смелости для какого-то шага, но в последний момент ей все же не хватило духу. Я понимал, что она чувствует. Был только один способ узнать, что заставило ее позвонить — встретиться с ней. И то, что я услышал от нее при встрече, поразило меня.

В отличие от Сунми я ни секунды не сомневался в своем решении. Я еду к ней.

Выходя из дома, я записал на автоответчике номер своего мобильника. На случай, если она позвонит, пока меня не будет. Хотел избавить ее от сомнений — оставлять или не оставлять сообщение еще раз. Женщина, которая искала свою дочь, по моим расчетам, вряд ли могла позвонить дважды. Единственно — я панически боялся пропустить звонок от человека, заказавшего слежку за матерью, — и неважно, насколько мала была вероятность того, что он снова ко мне обратится. Но звонков не было — ни от Сунми, ни от той женщины, ни от моего таинственного клиента.

Сунми была в библиотеке. Когда я вошел в читальный зал, она сидела на своем месте и что-то печатала на компьютере. Она показалось мне бледной и усталой, может быть потому, что я заранее ожидал увидеть ее такой. Она как и в прошлый раз не поднимала головы. Я кашлянул.

— Ваш читательский билет, — сказала она тихо, по-прежнему не глядя на меня.

Я достал из кошелька водительское удостоверение и протянул ей. Она молча глянула на фотографию и прочла имя на документе. Я понял, что она узнала меня, заметив, как замерла над клавиатурой ее рука. Брови на ее склоненном лице слегка дрогнули.

Она отдала мне права и молча встала. Я последовал за ней. Ее спокойствие натолкнуло на мысль, что она ждала меня. Сунми зашла в служебное помещение и вышла оттуда в пальто. Я поймал себя на мысли, что это бежевое пальто очень хорошо оттеняло ее лицо, на котором, как обычно, не было ни грамма макияжа. Улицу заливали лучи солнца — казалось, что солнечный свет льется сверху через решето. Она поморщилась. Не уверен, правда, что из-за солнца.

Она зашла в небольшое кафе у библиотеки. Неотесанные бревна, из которых был сложен низкий потолок, сплетались в причудливый узор и источали запах сухой древесины — видно, кафе было построено недавно. Когда-то я уже слышал это песню на английском языке, струившуюся сейчас по комнате, как рябь по воде — как же она называется, эта песня… Мы сели за столик у окна. К нам подошел бородатый мужчина — поприветствовав Сунми, он спросил, желает ли она выпить кофе. Она кивнула, тогда он протянул мне маленькое меню. Я сказал, что тоже выпью кофе.

Пока перед нами не поставили чашки, мы сидели молча, было неловко и грустно. Я внезапно почувствовал усталость. Время, проведенное в Намчхоне несколько дней назад, казалось далеким и нереальным, как сон. Странная апатия навалилась на меня, глаза закрывались сами собой. Я думал, как хорошо было бы оказаться сейчас в тени пальмы в Намчхоне и дремать, положив голову на колени Сунми. Знакомая мелодия, лившаяся по залу, казалось, незаметно просачивалась в мои вены и несла по ним успокоительные вещества; множество совершенно неуместных мыслей проносилось у меня в голове. Бородатый мужчина подошел к нам с чашками лишь спустя довольно долгое время.

— Кофе свежий, очень ароматный, — сказал он, будто пытаясь сделать нам приятное.

Голос его, неожиданно тонкий и мягкий, не соответствовал внешнему облику. Может быть, из-за того что других посетителей в кафе не было, он был необыкновенно вежлив и внимателен к нам. Слегка наклонившись к Сунми, он едва слышно, почти шепотом, спросил, поставить ли «ту песню». Она смутилась и поспешно сделала знак рукой, показывая, что подобное внимание было несвоевременно.

Мужчина тут же отошел, но Сунми не сразу оправилась от смущения. Я не видел ничего особенного в том, чтобы поинтересоваться, о какой песне шла речь. Однако она отнеслась к ситуации не так просто, как я и, видимо желая поскорее сменить тему, ответила:

— Нет, нет, ничего особенного.

— Так что же это за песня? — повторил я громче, желая, чтобы меня услышала не только Сунми, но и тот мужчина. Я целился в него, а не в нее, и мой расчет оказался верным.

Он клал кофейные чашки в горячую воду.

— Ваша спутница, когда приходит сюда одна, всегда просит поставить ее любимую песню, — прозвучал вежливый ответ.

Не осознавая, насколько неуместно было сейчас то, что я делал и говорил, я взглянул на Сунми, которая сидела с опущенной головой и теребила ручку чашки, и крикнул бородачу:

— Ну, так поставьте, мы не против.

Он, вместо того, чтобы послушаться меня, стоял, выпрямившись во весь рост, и смотрел в сторону нашего столика. Похоже, ждал реакции Сунми. В помещении было довольно темно, и вряд ли он мог разглядеть смущение, охватившее ее. Скорее всего, он, как и я, не видел ничего особенного в том, чтобы спросить у посетителя, какую песню он хотел бы послушать. С самого начала было ясно, что ставить музыку не входит в его основные обязанности. Вряд ли это была его работа — так, что-то вроде дополнительных услуг посетителям. Знак особого расположения хозяина кафе к избранным гостям. Этого мужчину не за что было винить: ты внимателен к гостям — получи от них благодарность, не проявил должной заботы — вот тебе нагоняй или выговор, он так привык. Нельзя было игнорировать и тот факт, что для него хорошо обслужить посетителя — это способ самоутвердиться в собственных глазах. Кроме того, мы были единственными посетителями в этот час, и ему не на кого было отвлечься.

Он решил во что бы то ни стало сделать для нас что-то приятное. Вытерев мокрые руки полотенцем, он сделал несколько шагов в сторону музыкального центра. Старая популярная мелодия, струившаяся по залу, оборвалась, несколько секунд тишины — и заиграла другая песня. Я обратил внимание, что в тот момент Сунми еще ниже, уже почти к самому столу, опустила голову и отвернулась к окну. Как только гитара заиграла вступление, я понял, почему Сунми так себя ведет. Знакомая песня, знакомая мелодия.

Вот моя душа, для тебя слепила ее.

Так давно она ждет лишь тебя —

Долго ли ждать еще будет сердце мое?

Неужели не взглянешь хоть раз?

Пока душа не растаяла,

Пока не сгорела дотла, как свеча,

Сделай фото души моей, мастер.

Пока она, как огонь, горяча.

Я знал, кто был этот «мастер», знал, в честь кого была написана и для кого исполнялась эта песня. Но понятия не имел, как получилось, что ее ставили здесь, в этом кафе. Кассета с записью была у меня. Конечно, никто не мог гарантировать, что не было такой же второй. И еще. Песню пела не Сунми. Качество записи настолько превосходило кассету, которую я хранил у себя, что было понятно сразу — эту запись сделали не в домашних условиях. Я ждал от Сунми хоть каких-то объяснений и сидел, не сводя с нее глаз.

Такое настойчивое любопытство не могло укрыться от нее.

— Это случайность, — проведя рукой по волосам, тихо сказала она. — Однажды я зашла сюда, а здесь звучала эта песня.

Такого ответа мне было недостаточно, и она не могла этого не понимать.

— Я отдала эту песню студентам из моего университета курсом помладше, они хорошо поют, — добавила она так тихо, будто признавалась в каком-то проступке. — Они, вроде, выступали с ней на песенном конкурсе… Говорят, даже выиграли приз. Еще я слышала, что они записали диск, как-то пришла в это кафе — и правда, их диск ставят здесь. Вот так…

Вот в чем дело. Приятно удивленный, я попросил хозяина принести показать диск. Попросил поставить эту песню еще раз. Может быть, и сам подпевал. Так вот почему хозяин заботливо ставит запись «Сделай фото души моей, мастер», как только приходит Сунми. Он не знает, кто такой этот «мастер». Не знает таинственной истории о том, как связана песня с самой Сунми. Не знает, что смутные воспоминания о Сунми овладевают мной, стоит только мне услышать звуки этой мелодии…

Я ревновал ее к фотографу, который до сих пор был в ее сердце. С тех самых пор как я, двадцатилетний мальчишка, подслушивал ее пение, моим самым заветным желанием было, чтобы она спела только для меня, для меня одного. Но это была лишь мечта, надежды не было и теперь, я знал это, я убеждал себя в этом, но если бы только мне был дан малейший повод, я не смог бы справиться с собой, мои желания стали бы очевидны для окружающих, как сыпь на коже, которую ничем не скроешь. Человек слаб, это не новость.

— В последнее время фотограф не делает фотографий, — попытался я пошутить, чтобы немного отвлечься, потому что мое душевное возбуждение в тот момент показалось мне отвратительным.

— Поэтому вы… — начала она, будто ожидая от меня каких-то слов.

Я видел, что она не решается договорить. Наконец, она спросила:

— Если он встретиться со мной, он правда начнет опять фотографировать?

У меня помутилось в глазах, как будто мне вонзили иглу под ноготь. Сначала я хотел просить ее увидеться с братом. Но теперь мне казалось, что прошло слишком много времени с тех пор, как я начинал ее разыскивать. Я думал, что она — единственный человек в мире, который может помочь брату снова взять в руки фотоаппарат. Возможно, я просто хотел увидеть ее, и этот мотив руководил моими поступками в первую очередь, но я пытался убедить себя, что хочу помочь брату вернуться к жизни. Не избегал ли я честного взгляда в собственную душу, не боялся ли обнаружить там подтверждение тому, что не такой уж я альтруист; не была ли история с братом просто поводом встретиться с ней? Может быть, желание увидеть Сунми застило мне глаза, но раньше мне казалось, что стоит только ее найти, как брат будет спасен. Правда ли, что он начнет фотографировать снова, если увидит Сунми? Ее вопрос заставил мое сердце биться чаще. Сколько прошло времени с тех пор, как мы вернулись из Намчхона — всего ничего. А мне вдруг показалось, что прошли десятки лет. Не только пространство Намчхона казалось нереальным. Там было невозможно уследить и за течением времени. В Намчхоне время то ли тянулось, то ли бежало, то ли шло по кругу, то ли летело так, что захватывало дух.

— Помогите мне встретиться с вашим братом, — спокойно сказала она.

Звучал припев песни:

…Сделай фото души моей, мастер.

Сделай фото души моей, мастер…

В голове творилось черти что, но я непринужденно подпевал исполнителю.

— Отвезите меня в тот мотель.

Подпевать дальше я не мог. Не верил своим ушам. Песня закончилась, но я замолчал не только из-за этого. Я вопросительно поднял брови — что она такое говорит? Выражаясь предельно ясно и четко, будто давая понять, что будет повторять эти слова сколько угодно, до тех пор, пока я не пойму, она настойчиво сказала:

— Отвезите меня в тот мотель, где он ждет, пока вы ищете ему девушек. — Мне показалось, что ее голос слегка дрожит. — Отвезите!

Требование вылетело из ее уст, как плевок. Я чувствовал, что она словно жаждала самоунижения. Это был плевок в саму себя.

— Я уличная девка, по крайней мере, ничем не лучше других!

Опять плевок. Я, чуть не плача, умолял ее замолчать, сам не зная, что говорю. Я заикался, сердце выскакивало из груди. Машинально я махнул хозяину, чтобы он налил нам еще кофе. Однако оказалось, что Сунми до сих пор не выпила ни глотка, а у меня оставалось еще полчашки.

26

— Я уличная девка, по крайней мере, ничем не лучше других, — говорила она.

Я не мог выносить ее слов. Умолял ее прекратить. Не потому, что она переживала, а потому, что я сам не мог терпеть этого. Но она не слушала меня. Она будто приговорила саму себя к поношениям и унижению. Просьбу отвезти ее в мотель к брату, потому что она падшая, Сунми не смогла бы даже произнести вслух, если бы не решимость смешать себя с грязью. Я говорил, что не буду слушать ее — она отвечала, что слушать придется. Я убеждал ее, что у меня нет причин это выслушивать — она утверждала, что выслушать ее — это мой долг. Потому что я сам нашел ее и рассказал про брата. Я вынудил ее вернуться в прошлое. Я заставил ее понять, кто она на самом деле. Я не мог согласиться. Она называла себя падшей, она давала мне понять, что это не пустые слова, но я не мог этого принять. Она не могла быть такой, это невозможно. Я не мог относиться к ней, как к падшей, не мог даже подумать о ней в таком духе. Я бы никогда не посмел унизить ее.

Я сказал ей, что могу устроить их встречу с братом. Я с самого начала хотел просить ее об этом. Но вовсе не так, как я устраивал его встречи с проститутками. Это не для нее, да и брату нужно было совсем другое. Ее унижение не поможет ни ей самой, ни ему… Мои слова ее не убеждали. Она была до странности упряма. Я не мог отогнать мысль, что патологическое чувство вины может вывести ее на кривую дорожку. Мне казалось, что я теряю разум, что точно сойду с ума, если останусь здесь еще хоть недолго, — я поднялся со стула. Бородач, подоспевший к нашему столику с кофейным чайником, в недоумении смотрел то на меня, то на Сунми.

В кафе играла уже другая песня. Музыка была вульгарной, как толстый слой яркого макияжа на лице проститутки. Я до сих пор не замечал, что Сунми плакала. Вид ее слез пригвоздил меня к месту. Я упал обратно на стул, как срубленное дерево, думая о том чувстве вины, которое мучило Сунми; я всем сердцем сочувствовал ей, но не до конца понимал, что происходит.

— Я вляпалась в такую грязь, расставшись с Ухёном, — печально сказала Сунми, дождавшись, пока я усядусь на мое место. — Ухён, конечно, ни при чем. Просто получилось то, что получилось — какая разница, как.

Я не признался, что следил за ее домом. Оказалось, что она встречалась с мужчиной, и мужчиной этим был муж ее сестры. Я молчал о том, что видел их. Я только осторожно спросил, не он ли был тем самым человеком, который дал ей ложные сведения о брате, заставившие ее отказаться от их отношений. Я задал этот вопрос, как искусный детектив, косвенно напоминая ей о ее же собственных подозрениях и сомнениях. Она, казалось, уже почти ненавидела себя. Ее признание про отношения с мужем сестры было для меня ударом, но я был очень далек от того, чтобы осуждать Сунми. Однако понять ее мне все же было сложно.

— Я встречалась с мужем сестры, — сказала она.

О чем это она? Я не сразу понял ее, потому что погрузился в воспоминания о событиях десятилетней давности.

— Когда? — почти машинально вырвалось у меня.

Я спохватился, волнуясь, что Сунми обратит внимание на такой пристальный интерес к деталям. Но, к счастью, она не придала этому значения.

— После того как вы приходили в прошлый раз в библиотеку. Он хотел знать подробности нашей встречи.

Я уже почти не сомневался в том, что именно муж сестры дал Сунми ложную информацию о брате и подстроил таким образом их расставание.

— Я спрашивала его, как же так, почему… почему он наврал мне… сначала он все отрицал, но после встречи с вами мне многое стало известно, вот тогда он…

Вот тогда он, выгораживая себя, наговорил ей, что это была ложь во спасение. Оправдывался, что не мог позволить младшей сестре своей жены встречаться с безногим инвалидом, что не мог допустить, чтобы она разрушила свою жизнь.

— Какой хороший у вас родственник, — холодно усмехнулся я.

Мой сарказм не мог укрыться от Сунми. Похоже, она почувствовала, в чем состоял мой немой вопрос, — разве не правда, что вовсе не брат, а этот самый родственник испортил Сунми жизнь? Я боролся с желанием рассказать ей, как следил с крыши торгового центра за окнами ее квартиры. Я заметил, что она, в свою очередь, сдерживается, чтобы не начать расспрашивать меня, пытаясь понять, что мне известно. Она впервые за то время, что мы сидели здесь, отпила глоток кофе. Она не делала попыток уйти от разговора, просто выдалась пауза.

— Самое ужасное, — заговорила она и, поставив чашку с кофе на стол, продолжила, — это то, что он встречался с вашей мамой.

— Что? — переспросил я.

Этот человек встречался с матерью. Что ему было нужно от нее?

— Все, что она сказала мне про вашего брата, придумал этот человек. Он заставил ее так сделать. Он угрожал ей. Те сведения, которые я получила от нее, полностью совпадали с тем, что он потом рассказал мне.

Она глубоко вздохнула, словно запыхавшись.

Интересно, Сунми осознанно называла его так — «этот человек»? В любом случае, это важный показатель ее отношения к нему. Он для нее не просто муж сестры. Но я не мог лезть к ней в душу с вопросами на эту тему.

— Да зачем, в конце концов, он это сделал? — это было единственное, что я мог позволить себе спросить в такой ситуации.

Она мгновенно отреагировала:

— Он никогда ни в чем себе не отказывает, этот человек. Он берет все, что захочет.

Кажется, я одновременно знал и не знал, о чем она. У меня с самого начала был ряд подозрений на его счет, слова Сунми подтверждали мою правоту. Я не сомневался, что это подлец. И дело было совсем не в том, что когда-то он оскорбил и ударил меня. С этим можно смириться, это можно забыть. В сдержанном признании Сунми «он берет все, что захочет» явно читался намек на низость этого человека. Я не дурак. Несложно было догадаться, что он нанес Сунми незаживающую рану.

Вдруг снова заиграла песня «Сделай фото души моей, мастер». Не знаю, была ли это очередная любезность хозяина, но он явно плохо понимал настроение гостей. Я заметил, что у Сунми слегка задергалась бровь. Песня заставила ее замолчать. Сунми не сказала ни слова, пока не закончилась песня. Когда последний куплет подходил к концу, я занервничал, потому что не было гарантии, что наш непонятливый и не в меру услужливый хозяин не включит эту мелодию снова. К счастью, в это время на пороге кафе появилась компания из пяти веселых молодых девушек. Как же я был благодарен им за их громкую болтовню, которая избавляла нас от навязчивой заботы хозяина.

Шумно отхлебнув холодного кофе, я спросил:

— Так в этом причина? Из-за этого вы так вините и ругаете себя, из-за этого записали себя в проститутки?

Я думал, что должен вытащить ее из этой темницы самобичевания, поэтому говорил нарочито уверенно и обыденно. Она ничего не ответила. На искаженном лице Сунми было страдание. Но я должен быть тверд.

— Если бы вы были той, кем себя называете, вы не приняли бы моего предложения, — убеждал я ее. — Брат болен — физически и морально, раз в месяц я вожу его в мотель, и это своеобразное лекарство, которое помогает предотвратить приступы, но ни мне, ни ему это не приносит спокойствия и облегчения, — говорил я. — Мне жаль, что пришлось все это рассказывать вам, и, поверьте, я далек от того, чтобы гордиться тем, что попросил вашей помощи, да еще и открыв вам такие подробности, — продолжал я. — Вы хотите унижений и поношений, но кому от этого будет лучше? Так вы не поможете брату, ему не это нужно от вас, поэтому, пожалуйста, перестаньте винить себя, — убеждал я ее.

Сунми, которая до сих пор молча слушала меня, в конце концов уткнулась лбом в стол и заплакала.

— Что же делать? Что же мне теперь делать…

Я представлял себе, как дотрагиваюсь до ее плеч. При этом неподвижно держал руки под столом. У меня мокрые от пота ладони. Я тихонько вытер их о брюки. Как предчувствие, в кафе снова звучит та песня:

Вот моя душа, для тебя слепила ее.

Так давно она ждет лишь тебя —

Долго ли ждать еще будет сердце мое?

Неужели не взглянешь хоть раз?

Пока душа не растаяла,

Пока не сгорела дотла, как свеча,

Сделай фото души моей, мастер.

Пока она, как огонь, горяча.

27

Не знаю, стоило ли делать то, что делал я. Тут нечего было скрывать, нечего стыдиться, но едва ли мои поступки были правильными. О чем я могу заявить с уверенностью, так это о том, что мои действия целиком и полностью соответствовали сложившейся ситуации. Я читал в какой-то книге, что, принимая решение, нужно отталкиваться от ситуации, рассуждать, что своевременно в данный момент, что нет. Там было написано, что если человеком движет любовь, то все, что он делает — благо. Для меня это автоматически значило, что если мотив поведения — не любовь, то благом действия человека назвать нельзя. И я никак не мог понять, что же это получается — можно сделать любую гадость и оправдать ее любовью, а можно быть хоть сто раз положительным, но без любви это не будет иметь никакой ценности? Но теперь мне все стало ясно. Я воспринял эту модель ориентации по обстоятельствам как руководство к действию. Такая жизненная позиция будто специально создана для меня. Любовью оправдывается все. Любовь — это единственное, что может решить все проблемы.

Мне было тяжело уезжать из города — в ушах до сих пор звучал плач Сунми:

— Что же делать? Что же мне теперь делать… Я не знаю.

Не тогда ли я подумал, что должен защитить ее? Как я понял, что кроме меня, нет никого, кто мог это сделать? По-моему, эта мысль пришла мне в голову, когда мы еще сидели в кафе. Вытирая влажные от пота руки о брючины, я шептал про себя, что должен защитить Сунми. Попрощавшись с ней, я брел по улице, покрытой паутиной солнечных лучей, и повторял: «Защитить ее это мое право, но даже если бы это был только мой долг, я положил бы за нее жизнь». Я извинился перед ней за все, что было в кафе, но никогда я не испытывал такое чувство близости с ней, как в те минуты, что она плакала, склонив голову к столу.

Но как именно я собираюсь ее защищать? У меня не было никакого конкретного плана. Она вернулась в библиотеку, а я пошел к остановке автобусов на Сеул, которую она показала мне. Что же делать?.. Несколько раз я как будто вживую слышал ее голос и оборачивался. Мне казалось, что она упала в пропасть — на самое дно страдания. Если бы я мог, как мне хотелось вытащить ее оттуда! Но по силам ли мне это, — спрашивал я себя. Тогда я снова подумал о той пропасти, в которую она угодила. Эту яму вырыл для нее муж сестры. Это он заставил ее смотреть на себя, как на проститутку. Это он сделал ее такой. Во мне кипела ненависть к этому человеку.

Он сделал несчастной не только ее. Я подумал о брате. Подумал о матери, которая так гордилась своим «первенцем», что ее не могла не сломить его внезапная болезнь; вспомнил я и о том, как этот человек унизил меня самого. Ненависть к нему пронзала мое сердце, неслась по сосудам, отравляла плоть, сокрушала кости, меня распирало от ненависти. Я пнул ногой ствол дерева, растущего на обочине дороги. Этот подлец должен видеть мою ненависть. Это чувство во мне было едино с любовью к Сунми. Ненавидя его, я словно доказывал мою любовь к ней. «Ненависть, проросшая из любви, или любовь, источник которой — ненависть. Это прекрасная, святая ненависть», — я шептал эти слова, как заклинание. Я понимал — любование такими чувствами и мысль о том, что эта ненависть равнозначна преданности Сунми, толкает меня к краю пропасти. Но я ничего не мог с собой поделать. Другой дороги для меня не существовало.

Я решил найти его. Искать людей было моей работой, и я неплохо справлялся с ней. Я запомнил номер его машины. Это поможет легко узнать основную информацию о человеке. Я созвонился с коллегами из «Посредника», в котором работал, когда убежал из дома, и с их помощью нашел все необходимое — его имя, возраст, адрес и телефон. Не теряя времени, я позвонил ему.

На звонок ответила женщина. Тембр голоса похож на Сунми — должно быть, это была ее старшая сестра. Однако это всего лишь предположение. Я попросил Чанг Ёндаля. Это его имя — Чанг Ёндаль. Она спросила, кто звонит. Я представился директором Чоном. Я научился этому приему, когда работал в «Посреднике», — давать расплывчатую информацию, которую невозможно проверить. У меня был более конкретный ответ на случай, если она спросит, что за директор Чон, но, как правило, женщины — домохозяйки такими подробностями не интересовались. Это был внешний мир мужей, до которого женам нет никакого дела.

Однако, похоже, моя собеседница была в некоторой степени в курсе того, что происходит в жизни ее супруга.

— Простите, а что вы хотели? — осторожно спросила она.

— Мне нужно поговорить с ним, а в записной книжке только домашний телефон, я сейчас работаю в другом офисе, — хладнокровно соврал я.

— Позвоните ему на рабочий телефон, — равнодушным голосом ответила она и бросила трубку.

Раздались частые гудки. Я не сразу сообразил, что разговор окончен, и начал, было, объяснять, что потому и звоню домой, что не знаю рабочего номера, но мои слова повисли в воздухе — никто меня уже не слышал.

Глядя на телефонную трубку, из которой раздавались гудки, я подумал, знает ли эта женщина об отношениях своего мужа и младшей сестры. Вряд ли она заподозрила что-то в результате моего короткого звонка. Мне было интересно, что ей известно о муже и сестре, но я не хотел, чтобы моя священная, прекрасная ненависть омрачилась банальным любопытством. Мне было важно сохранить чистоту этого чувства.

Можно было позвонить Сунми и спросить рабочий телефон Чанг Ёндаля, но я не стал этого делать.

Вечером ненависть, кипевшая во мне, привела меня к дому Сунми. Я был рабом этой ненависти. Именно ненависть влекла за собой непоколебимую решимость. Прекрасное, чистое, в чем-то даже наивное чувство было в то же время мудрым и властным. «Будьте просты, как голуби, и мудры, как змии», — вспомнилась мне фраза из Евангелия, которое постоянно читала мать. Я не мог понять смысл этого противопоставления. Как можно сравнивать два эти образа — голубя и змеи, символизирующие наивность и мудрость. Но теперь в одночасье несоответствие, резавшее глаз раньше, исчезло, и пришло осознание. Это высказывание очень хорошо характеризовало то, что происходило в моей душе. Оно будто специально было создано для меня и внезапно стало мне близким и понятным. Чистота и искушенность, наивность и мудрость, голубь и змей.

Как и в прошлый раз, я поднялся на крышу торгового центра. Я пытался успокоить свою совесть мыслью о том, что у меня нет другой возможности защитить Сунми, однако ничего не помогало, и я нервничал, как бывает, когда никак не получается отгладить смятую ткань. Явный признак того, что оправдания не действовали. Прихватив с собой на крышу несколько банок пива, я устроился наверху, облокотившись на парапет. Сунми поздно вернулась домой. Пытаясь скоротать время до ее прихода, я опустошил пару пивных банок. Я немного переживал, что она так задерживается, однако окончательно взбесило другое. Я взглянул на ее спутника, и чувство ревности больно кольнуло меня — почему-то я чувствовал себя преданным, — не зная, как справиться с нахлынувшими эмоциями, я принялся нервно ходить по крыше туда-сюда. Теперь мне показалось таким унизительным, что некая сверхъестественная сила заставила меня остаться в этом городе, влезть на эту крышу и следить за домом Сунми. Я был похож на запертого в клетке зверя. Из моей груди вырвался стон, похожий на звериный вой.

Мужчина сел на софу, включил телевизор — там (надо же, какое совпадение) шла реклама того самого пива, которое я пил, потом началась реклама страховой компании. Видимо, ему стало неинтересно, и он переключил канал — на экране появились бейсболисты, потом их сменила футбольная команда — он, похоже, нашел то, что ему хотелось, и положил пульт на стол.

Она ходила туда-сюда по квартире. Открыла дверь в комнату, где, как я полагал, была гостиная, зашла туда, потом появилась снова, прошла в ванную, вышла оттуда с полотенцем на голове, зашла в кухню, вышла на балкон, вернулась в кухню, на некоторое время пропала в коридоре, опять пришла на кухню. Наблюдая за ними, я то припадал вплотную к парапету, то отходил от него. В зависимости от моих передвижений картина того, что происходит в квартире, то исчезала, то появлялась передо мной вновь. Я был разочарован в Сунми и зол на этого негодяя. Если бы только было возможно, с каким наслаждением я уничтожил бы эту картину. Однако я не знал, что мне делать. Разочарование и злоба были слишком личными, слишком малозначащими чувствами, чтобы хоть как-то повлиять сейчас на него и на нее. Я отлично знал, что движения души человека далеко не всегда вызывают сочувствие в других.

В очередной раз, прислонившись к парапету, я взглянул в бинокль и не поверил своим глазам. Я ждал, что скоро их тела будут свалены в одну кучу, что опустятся шторы. Что будет выключен свет. Я был готов к этому. Но мои предположения были ошибкой. Ничего подобного не случилось. В комнате по-прежнему горел свет. Он и она стояли друг напротив друга, между ними явно происходил напряженный диалог. Вдруг он ударил ее по шее. Она рухнула на пол. Он удерживал ее ногой. Похоже, он что-то кричал, но я, конечно, ничего не мог разобрать. Кровь застыла в жилах. С ней не могло такое случиться. Никто не смел коснуться ее. Тем более этот урод. Что бы там у них ни случилось, он бил ее, в этом не было никаких сомнений. Я стиснул зубы: не могу позволить, чтобы на моих глазах ее мучили. Он, тем временем, одной рукой схватил ее за волосы, а другой рукой продолжал наносить удары — по лицу, по рукам, в грудь, в живот. Она не кричала. Она лежала на полу и плакала. Я ничего не мог слышать, но был уверен в том, что это так. Я был далеко, но словно слышал все своими ушами. Это был сигнал для меня. Она меня звала. Мне было больно и стыдно. Я страдал, как страдала сейчас от унижения ее душа, мое тело содрогалось от боли, будто били меня. Это был сигнал, на который я не мог не отозваться.

Я схватил телефон и набрал ее номер. Послышались гудки, но в ее квартире все было по-прежнему. Он наносил ей удар за ударом, будто актер, безукоризненно следующий своей роли в спектакле, она, словно действуя по тому же сценарию, лежала, молча терпя побои.

— Снимите трубку, пожалуйста, снимите трубку… — вне себя кричал я.

Но длинные гудки следовали один за другим, и ничто не предвещало изменений. Он и она были целиком сосредоточены на исполнении каждый своей роли.

Я выкинул банку из-под пива и кинулся вниз. У меня не было плана действий. Только одна мысль — вырвать Сунми из его рук — гнала меня вперед.

Я в мгновение ока домчался до ее дома, вот я уже звоню в дверь. Еще и еще раз.

— Есть кто-нибудь? — закричал я, колотя в дверь кулаком.

— Кто там? — послышался его раздраженный голос.

Что это такое, посреди ночи стучаться в чужую дверь — будто слышалось в этом голосе. Вряд ли он так просто откроет. Я выпалил первое, что пришло в голову, — что я охранник, что этажом ниже пожар и что им срочно нужно выходить из здания.

— Какой еще пожар, — пробормотал он, однако в его голосе уже не было прежнего раздражения.

Я был согласен, чтобы, и вправду, где-нибудь случился пожар, только бы прекратился этот кошмар.

— Быстрее, быстрее! Торопитесь! — твердил я, думая, что тоже неплохо справляюсь со своей ролью.

Я был так уверен в себе, потому что не сомневался в том, что дверь рано или поздно откроется. Я с нетерпением смотрел на эту железную серую дверь, неприветливую, какими бывают лица необщительных, вечно угрюмых людей, и мое сердце горело от ревности. Ревность была источником моей любви, ее оборотной стороной — прекрасная, чистая, священная ревность. Я был готов на все, чтобы защитить Сунми. На все. Мне казалось, я сейчас взорвусь от переполнявших меня чувств.

Но серая дверь открылась до того, как это произошло. Когда я увидел его лицо в проеме наполовину приоткрывшейся двери, я понял, какой выход найдет из моего сердца укоренившаяся там ревность. Я почувствовал напряжение в мышцах. Руки отвердели. Прекрасная, чистая, священная ревность сделала стальными мои кулаки. Я бил его в лицо, в грудь, в живот: «Еще, пожалуй, убью так», — мелькнуло у меня в голове. Я наносил сокрушительные удары, понимая, что мне все равно, останется он в живых или нет.

28

Сунми плакала. Ее нежная душа не могла выразить себя по-другому.

Я, не раздумывая ни секунды, схватил Сунми за руку и повел к своей машине. Прежде чем уехать, я нашел его темно-синий автомобиль и проколол все четыре шины. Этого мне было недостаточно, и я, выломав металлическое ограждение, отделявшее газон от дороги, раз пять ударил им в оконное стекло. На стекле появился мелкий узор, напоминающий паутину. Она плакала. Как ребенок, который не знает другого способа сказать о своих чувствах. В нашу сторону бежал, что-то крича, охранник — я завел машину и нажал на педаль газа. Вмиг мы выехали со двора.

Было темно — хоть глаз выколи. За пределами двора ни одного фонаря. Я увеличивал скорость, не думая, куда приведет меня дорога и куда мне нужно ехать. Куда угодно. Главное, не оставаться здесь. Она плакала. Я почувствовал, что ее бьет озноб. Мне это не понравилось.

— Хватит трястись, — прикрикнул я.

И тут понял, почему это меня так раздражало. Трясло на самом деле меня. Я этого даже не заметил. Почему я так гоню машину, чего я боюсь? Автомобиль несся как истребитель, разрывая темноту, которая словно шатер накрывала дорогу со всех сторон. Мне казалось, что мы едем куда-то, где произойдет взрыв. А вдруг это правда? Вдруг мое тело — это только оболочка, под которой спрятана взрывчатка? Вдруг я хочу поехать куда-то и там взорваться? Может быть, я хочу взорваться вместе с ней?

Сунми не переставала содрогаться от рыданий. Я изо всех сил нажимал на педаль газа и кричал, вымещая на ней злость:

— Как вы могли? Вы что, не знали, что он за тип? Он смешал с грязью ваше тело, вашу душу — неужели вы не чувствовали, что от вас останутся одни обломки? Вы что, ничего не понимали? Вы что, не соображаете? Как это все могло случиться? Как? Почему он? Я не понимаю! Почему вы не берегли себя? Почему позволили выкинуть себя на помойку? Не знаете? Да он просто дьявол. Этот человек дьявол.

Она продолжала плакать. Как будто забыла, что можно и по-другому сказать о том, что на душе. От жалости к ней я чуть не заплакал сам. Но преодолел внезапную слабость. Смягчившись, я сказал:

— Не волнуйтесь теперь. Не волнуйтесь. Теперь я буду защищать вас. Я не могу видеть, как вы мучаетесь. Если кто-то посмеет обидеть вас, я не прощу его — кто бы он ни был. Не волнуйтесь. Я буду рядом… — торжественно повторял я, словно произнося клятву.

Но она плакала. Еще горше, чем раньше. У меня опять глаза были на мокром месте. Неужели ее тронули мои слова? Впервые я был с ней откровенен. А, может, дело было в другом. Может быть, она, наоборот, не верила мне. Может быть, именно в эту минуту для нее стала очевидной та темная глубокая пропасть, разделяющая слова и реальность. Мне не оставалась ничего, кроме как продолжать что-то говорить плачущей Сунми. «Он дьявол!» — кричал я, и в моей душе бушевала буря. «Что бы ни случилось, я буду защищать вас!» — клялся я, и мне казалось, что я лечу в бездну.

Куда приведет нас дорога? Одна дорога вела к следующей, за ней — другая. Куда бы мы ни ехали, перед нами — дорога. Машина, летевшая, как истребитель в неизвестном направлении на полной скорости, в какой-то момент выскочила на пригородную трассу и продолжила свой бег. Водители удивленно уступали мне дорогу. Гудели предупреждающие сигналы, скрипели тормоза. Но я как будто оглох. Может быть, кто-то из водителей, оказавшихся в тот час на одной дороге со мной, позвонил в 119 или 112 и сообщил, что по шоссе на ужасающей скорости несется потерявшая управление машина. Но я не видел, следует ли за мной патруль. А, может быть, никто не сообщил обо мне. В тот момент мне было все равно.

Самым поразительным было следующее. Моя машина до рассвета неслась куда-то по шоссе, но мы не попали в аварию — наверно, надо сказать спасибо другим людям за их аккуратное вождение; мы выехали со скоростной трассы, сидевшая на соседнем сиденье Сунми устала плакать и, будто пряча следы слез на обеих щеках, уткнулась в спинку сиденья и заснула; бензин кончился, когда небо на востоке начало светлеть, и мы остановились на обочине пустынной дороги. Машина, которая неслась на дикой скорости, внезапно словно погрузилась в сон.

Я чувствовал пустоту, будто лишился чего-то, что заполняло все мое существо. Я откинул голову на спинку сидения и закрыл глаза. События, произошедшие всего несколько часов назад, казалось, случились в далеком прошлом. Все было лишь смутным воспоминанием, словно виденное во сне. Как будто прошло не несколько часов, а несколько столетий, как будто мы на дикой скорости вырвались из ночного кошмара и попали в реальность. Все, что было вчера, казалось теперь таким далеким…

Откинувшись на спинку сиденья, я открыл глаза и повернул голову к спящей рядом Сунми. Я не ожидал увидеть такое спокойствие на ее лице. Любимая рядом со мной. Я не мог поверить, что она заснула тут, подле меня, с полным доверием ко мне (может быть, я ошибался, но в тот момент мне казалось, что это именно так). Неужели я сижу так близко от нее и любуюсь ее спокойным сном? Хоть это и было наяву, но больше походило на сон. Как мне хотелось коснуться ее лица, еще влажного — ведь она так долго плакала. Как хотелось провести ладонью по ее щеке, чтобы от слез не осталось и следа. Но я боялся, что разбужу ее. Поэтому мои руки, тоскующие по ее нежной коже, не шевелились. Я тихонько наклонил голову к ее лбу. Почувствовал ее легкое, нежное дыхание. Я погрузился в состояние неописуемого счастья. Хорошо бы теперь наступил конец света. Ни о чем не хотелось думать.

29

— Мне приснился сон, — сказала Сунми.

Я готов был сидеть рядом с ней до самого конца света, и мне казалось, что это вправду будет длиться вечно, но я сам не заметил, как задремал. Я засыпал, но вскакивал всякий раз, когда Сунми шевелилась во сне.

Чувствуя ее дыхание, я давал волю самым смелым фантазиям. Пусть ощущение, что моя безнадежная любовь к Сунми может стать взаимной, было всего лишь иллюзией — что дурного в том, чтобы мечтать? Мое сердце билось в груди, как колокол. В тот момент, когда я сидел, склонившись к ней, и, закрыв глаза, думал, что она моя девушка, эта мысль не казалась дерзкой. Сунми пошевелилась, я тут же проснулся, увидел, что она уже не спит, и все мгновенно предстало передо мной в ином свете — я отбросил свои мечты. Приподнявшись со спинки кресла, она сидела прямо и смотрела перед собой.

Извилистая дорога перед нами была окутана туманом. Солнечный свет бежал по дороге и прятался в подол горы, которая возвышалась впереди — взгляд Сунми последовал за лучами солнца и вверх по склону. Безмятежное спокойствие царило на дороге. Только пятна грязи, налипшие на стекла машины, напоминали о безумной гонке прошедшей ночи. Да еще мухи, точнее то, что от них осталось. Странно было видеть эти похожие на высохшую траву останки на лобовом стекле. Я прикинул, сколько весит муха, и ужаснулся, с какой же скоростью ехал. Это как же надо разогнаться, чтобы насекомые разбивались о мою машину? Не для того же я ехал так быстро, чтобы «украсить» свои стекла. Хотя мухам мои оправдания уже точно не помогут. Время от времени мимо нас проносились машины.

— Как странно, — пробормотала сонным голосом Сунми.

Она хоть и проснулась, но как будто взяла сон с собой в явь. Солнце освещало ее лицо. Она вовсе не выглядела заспанной — напротив, посвежела. Фары были включены, но казалось, это ее лицо источает свет. Я с трудом сдержался, чтобы не коснуться губами ее щеки, и спросил:

— Что странно?

— Какой странный сон, — ответила Сунми таким голосом, будто еще спала. — Это была я? Мне казалось, что сон был обо мне, потом как-будто о ком-то другом, потом опять обо мне. Та девушка из сна — это я? — Она говорила тихо, словно возвращаясь обратно в мир своих грез.

Я, как зачарованный, смотрел на ее лицо, отражающее косые солнечные лучи. «Не знаю, что приснилось ей, а мне приснилась она», — вот о чем я подумал.

— Там были два человека, которые безумно любили друг друга. Он был музыкантом. Играл на трубе. Своей игрой он сообщал людям, когда нужно вставать, когда ложиться спать, когда начинать и заканчивать работу. Всем жителям замка был хорошо знаком голос его трубы. Он играл на всех праздниках. У него была любимая девушка. Дочь вельможи. Милая и красивая. Она любила его так же сильно, как и он ее, поэтому они были счастливы. Каждый вечер он играл на трубе, чтобы люди ложились спать, и спешил на свидание к своей возлюбленной. Ночью они смотрели на звезды и клялись друг другу в вечной любви. Несть числа звездам на небе и их клятвам. Но вот над влюбленными сгустились тучи. Хозяин замка возжелал заполучить девушку. Он предложил ей свою любовь. Она, конечно, отказала ему: «Это невозможно, ведь у меня уже есть возлюбленный…» Он продолжал настаивать. Она была непреклонна: «Я люблю другого». Тогда хозяин замка вызвал ее отца, своего слугу: «Ты ее отец, убеди же негодницу. Почему она не принимает мою любовь? Если она будет покорна, то все сокровища мира будут лежать у ее ног». Но она по-прежнему твердила свое: «Нет, у меня уже есть любимый». Ее отец понял, что уговоры напрасны. Но хозяин замка решил во что бы то ни стало добиться своего.

Сунми прервал громкий сигнал — к нам приближалась груженая доверху машина. Я включил стартер, и наш автомобиль затрясло. Я понимал, что водитель грузовика предупреждает меня об опасности, ведь мы остановились не на обочине, но не мог сдвинуть машину. Я включил аварийную сигнализацию. Мы стояли на краю обрыва. В баке не осталось ни капли бензина. А я и не заметил, что на приборной панели давно горит красный сигнал, показывающий, что бензин на исходе. Где мы вообще?

— Похоже на сказку.

Я на самом деле так думал. Что ее сон похож на сказку. Не знаю, был ли он, как она сказала, странным, но мне казалось, это хороший сон. Напряжение, царившее в салоне, на некоторое время отступило, и мы немного расслабились.

— Сказка? — грустно улыбнулась она.

— Разве нет? — переспросил я нарочито весело.

Она ничего не отвечала. Только вздохнула и приоткрыла окно.

— Где мы? — спросила она, вдыхая воздух полной грудью.

Я ответил, что не знаю. Она повернулась и посмотрела на меня.

— Бензин кончился. Мы ехали всю ночь, — смущенно улыбнулся я.

Она не ответила.

— Вы прервались на том, что отец девушки сдался, что хозяин замка все равно хотел добиться ее, чего бы это ему не стоило, — сказал я не столько потому, что мне было интересно продолжение, сколько потому что я опять не понимал, как себя вести. Лучше бы она спала дальше. Но вряд ли ей удастся заснуть снова.

— Вы хотите услышать продолжение? — спросила Сунми.

Я кивнул.

— Хозяин замка не привык к отказам, он всегда добивался того, чего хотел, любыми путями, это был своевольный, упрямый, жестокий человек, — продолжила она рассказ.

Легкое беспокойство почудилось мне в ее голосе.

— Вскоре хозяин замка узнал, что его соперником был простолюдин, музыкант, который играл на трубе для слуг, воинов и всего рабочего люда. Оскорбленный хозяин замка отобрал у бедного музыканта его инструмент. Взамен дал ему копье и отправил на поле боя. Шла страшная, кровопролитная война. Юноша умел только играть на трубе, он даже не знал, как обращаться с этим копьем. Музыкант с копьем вместо инструмента лишился в сражении глаз и рук. Но прекрасная девушка все так же сильно любила вернувшегося с войны калеку. Ему это было в тягость. «Пожалуйста, забудь свою любовь ко мне», — умолял он ее. «Теперь, когда я стал таким, твои чувства приносят мне одни мучения, разлюби же меня, брось меня», — твердил он. Она лишь печально качала головой в знак того, что не может выполнить его просьбу. «Вспомни, как каждую ночь мы смотрели на звезды и давали друг другу клятвы», — говорила она. «Моя любовь пройдет, только если с неба исчезнут звезды. Но они по-прежнему горят в вышине, значит, и любовь живет в моем сердце, как раньше. Помнишь? Куда бы ты ни пошел, я всегда буду рядом». Несчастный юноша, лишившийся глаз и рук, музыкант, у которого отняли возможность играть, отправился на берег моря и там взмолился к морскому богу: «Забери меня у моей любви. Сделай так, чтобы она никогда не нашла меня, отнеси далеко-далеко». И бросился в море. Бог внял его мольбе. Он понял, что у юноши не было иного пути от этой великой любви, кроме бегства. Тогда морской бог превратил его в зернышко, по форме напоминавшее трубу, и пустил по волнам. Волны несли зернышко все дальше и наконец выбросили на берег, где-то на другом берегу моря. В скором времени на берегу выросло дерево. Высокое, до самого неба. Казалось, дерево вершиной доставало до тех самых звезд, что когда-то были свидетелями ночных клятв музыканта и его возлюбленной. А когда наступала ночь, дерево издавало звуки, напоминавшие звуки трубы. Волны несли мелодию через море, на далекий противоположный берег. Однажды девушка, которая уже совсем ослабела, потому что не ела и не спала с тех пор, как пропал ее возлюбленный, услыхала знакомый звук и побежала к берегу. Она не могла не узнать эту мелодию. Она заплакала и стала молить морского бога: «Перенеси меня на тот берег. Там мой любимый, он зовет меня. Перенеси же меня туда». Но морской бог лишь покачал головой: «Нельзя». Бог не мог нарушить обещание, данное слепому безрукому музыканту. Богу было очень грустно, но он был верен своему слову и отворачивался от плачущей девушки. Но она все стояла на берегу, плакала и молилась. Морской бог не отвечал. Вскоре она, ослабленная голодом и бессонными ночами, выплакала всю влагу, что еще оставалась в ее теле, и упала замертво…

Сунми опустила стекло, будто ей не хватало воздуха. Солнце сразу просунуло свою прозрачную руку в салон. Крылышки мошек на окнах засеребрились. Похоже на переливающееся в лучах утреннего солнца прохладное море. Почему-то я вдруг подумал, что море недалеко. В воздухе чувствовался характерный солоноватый запах.

Сон, приснившийся Сунми, и правда не был простой сказкой. Странный сон, она была права. Беспокойство, которое слышалось в ее голосе, наверно, передалось и мне — мои нервы были как оголенные провода. Я знал то, чего еще не знала Сунми. Знал, что этот сон — вещий. Он ждал моего истолкования. Я был тем человеком, который мог объяснить, что значила эта «сказка». Я не мог стать частью ее сна, мне оставалось только стоять в стороне и разгадывать его. Внезапно я подумал, как жалка моя участь, — я всего лишь толкователь ее снов, это все равно что быть нищим оборванцем и питаться объедками — так же унизительно. У меня горело лицо.

Сунми рассказала еще не весь свой сон. Помолчав немного, она продолжила.

— Морской бог жалел, что был так суров с бедной девушкой. Он раскаивался в своей жестокости. Поэтому превратил и ее в зернышко. Через некоторое время на том месте, где она умерла, выросло дерево. Его вершина устремлялась в небеса. Как будто тянулось к тем самым звездам, которыми любовались юноша и девушка, когда клялись друг другу в вечной любви… Так на противоположных берегах моря стояли два огромных дерева, соединяющих небо с землей. Казалось, они были готовы кинуться в море и поплыть. Но они не умели плавать. Не умели летать. Не могли двигаться, а просто стояли каждый на своем месте. Казалось, что любовь двух людей, превращенных в деревья, окончена. Но это не так. Это был не конец. Завершение этой истории было таинственным, чудесным и совершенно неожиданным. Когда на землю опускались ночи, те самые звездные ночи, под покровом которых двое когда-то клялись в вечной любви, деревья удивительным образом приближались друг к другу. Изо всех сил они тянулись корнями, как стрелами, через море. Корни деревьев бежали во всех направлениях, прорезая толщу морской воды. Наконец, встретившись посередине моря, они сплетались в одно целое. Как руки двух любящих людей, они гладили и ласкали друг друга. Как нежны и горячи были их объятия! Сон ли это был? Все виделось мне так ясно и подробно, будто это происходило на самом деле. Я спала, но мне казалось, что кто-то и вправду гладит меня по щеке. Та девушка — это я? Почему мне приснился такой странный сон?

Она замолчала. Я был удивлен — ведь окончание ее сна было известно мне. После похорон того старика по дороге в Сеул я представлял себе, как корни огромной пальмы на утесе вытягиваются и покрывают причудливым узором морское дно. Корни дерева достигают моря, которое принимает пальму в свои объятия, — нет, наоборот, дерево так огромно, что держит в своих объятиях море. Дерево огромно даже по сравнению с морем. Мне представляется, как длинные корни пальмы, уходящие глубоко под землю, простираются через Тихий океан до самых джунглей Бразилии или Индонезии. Ни одна живая душа не знает, что ночью пальма прорезает воды Тихого океана. Кощунственно было бы полагать, что это дерево не двигается, приковано к своему месту. Посмотрите на нее, на эту пальму, пересекшую Тихий океан. Разве можно говорить, что, сделав это однажды, она не сможет сделать это снова? Я знаю, что дерево перемещается, просто людям не дано это увидеть.

Я представлял себе, как дерево корнями прорастает через океан, но не мог подумать, что у дерева есть какая-то цель. Мне неспокойно, потому что я упустил эту важную деталь. Но не для того же ей приснился такой сон, чтобы дополнить изъяны моего воображения. Такое объяснение сна было бы слишком поверхностным и бессмысленным. Я не хочу так все упрощать.

Каждое дерево — это воплощение чьей-то несчастливой любви… Эти слова возникли в голове, как будто я слышал их раньше. Как будто они вдруг пришли откуда-то. Эти слова вертелись на языке, но что-то внутри сдерживало меня от того, чтобы произнести их вслух. Это выражение принадлежало брату. Как-то раз я стащил его тетрадку и вычитал эти слова там. Так он начал свое собрание мифов о растениях, которое занимало около двухсот страниц. Не помню точно, но, кажется, дальше он писал так: «В мифах нимфы часто превращаются в деревья. Они лишаются плоти, потому что не хотят подчиняться прихотям богов. Ведь боги властвуют над миром, а те, кто имеет власть, ненасытны в своих желаниях. Ничто не может их остановить. Единственный способ спастись от их похоти — это стать деревом. Так и делали нимфы, чтобы защитить свою любовь от преследований алчных и жестоких богов. Вот почему каждое дерево скрывает свою печальную историю несостоявшейся любви». Дальше следовали одна за другой истории превращений цветов и деревьев. Все страницы были посвящены мифам, которые собрал брат.

Я не мог понять, зачем он все это записал. Может, просто чтобы убить время — но с чего вдруг ни с того, ни с сего собирать все эти истории? Я хотел прямо спросить, для чего он это делал, но боялся, что нанесу ему очередную травму. Мне вспомнился его странный интерес к сосне и стираксу в парке — вероятно, это связано со сбором мифов — я был удивлен, но чувствовал, что не должен вмешиваться.

Но что же значил сон Сунми, сюжет которого будто взят из тетради брата? Ее сон был правдоподобным, детальным — разве это всего лишь сказка? Нет ли в ней намека? Может быть, брат хотел сам стать деревом? Может быть, он воплотил свое желание в ее сне? Но как это возможно? Как могут исполняться мечты одного человека в сновидениях другого? Читала ли Сунми тетрадь брата? Вряд ли. Брат сделал так, чтобы Сунми увидела этот сон? Я был лишь сторонним наблюдателем, проникнуть в мир ее снов я не мог, а для него, значит, это было возможно? Значит, ее сны до сих пор были в его власти? Он удивительным, чудесным образом чувствовал ее, а она — его, рядом с таким мистическим взаимопониманием я со своими чувствами был как оборванный попрошайка у ворот богатого дома. Брат создавал ее сны, а я был тут всего лишь для того, чтобы давать им толкования. Это моя судьба. Как мучительны были эти мысли.

Услышав мое бормотание, она спросила, что я такое говорю.

— Это была пальма? — вырвалось у меня.

— Что? — переспросила Сунми.

Я лихорадочно соображал, как же ей все объяснить.

— В вашем сне, — пробормотал я.

Солнечные лучи светили ей прямо в глаза. От этого они казались прозрачными и прекрасными. «Какие красивые глаза!» — подумал я, и комок подступил к моему горлу. Колоссальным усилием воли я сдерживал свои чувства.

— Дерево, которое вам приснилось, — это пальма? — осторожно начал я.

— Как вы узнали? — Она смотрела на меня округлившимися от изумления глазами.

Я подозревал, что окажусь прав, но когда доказательство моей правоты прозвучало из ее уст, мне стало не по себе. Сомнений больше не могло быть. Я хорошо знал, какая роль мне отведена. Какая-то сила, таинственным образом влияющая на мои чувства, привела меня к осознанию ситуации, такому четкому, что уже не отвертеться. Брат был этой силой? Не знаю точно, но и отвергнуть эту мысль я не могу. Моей задачей было отвезти Сунми в Намчхон, в тот дом на вершине утеса, где растет огромная пальма, — я совершенно ясно это чувствовал.

Я сидел некоторое время, уставившись на стекла машины, на прилипших к ним мошек, точнее на то, что от них осталось, потом вышел из салона. Потер окна рукой. Оказалось, их не так-то легко очистить. Я достал из багажника тряпку и протер стекла.

— Нужно выяснить, куда мы заехали. И заправить машину, — сказал я, сжимая тряпку в кулаке.

— Вы не знаете, где мы? — Сунми тоже вышла из машины.

— Пока нет… Мы гнали на полной скорости всю ночь, — ответил я, и во внезапном порыве ветра мне снова почудился солоноватый запах моря.

Бросив тряпку на дно багажника, я вдруг ахнул. Какое-то предчувствие внезапно овладело мной. Я поднял голову и внимательно посмотрел на залитую солнцем извилистую дорогу перед нами. Дорога шла в гору.

— Кажется, мне знакома эта дорога… — вырвалось у меня.

Нет, все это было неспроста. Я гнал машину, не разбирая направления, а приехал сюда. Бешеная скорость прошлой ночи была частью какого-то плана? Все-таки от судьбы не уйдешь. Я был уверен, что за горой мы увидим море и утес с красующейся на его вершине пальмой. Да-да, сомнений не было — мы приехали в Намчхон.

30

Я наудачу попробовал еще раз провернуть стартер, но машина не сдвинулась с места. Поглядев на извилистую дорогу, спрятавшую свой хвост у подножья горы, я предложил Сунми немного прогуляться пешком. Она спросила, куда мы пойдем.

— В ваш сон, — ответил я, печально улыбнувшись.

Она вопросительно посмотрела на меня. Я стоял перед ней с таким видом, будто не происходит ничего особенного.

— Вы же сказали, что не знаете, где мы?

Сунми следовала за мной, но сомнения мучили ее с того самого момента, как мы ступили на узкую тропинку, ведущую в гору, — дойдя до утеса, с которого видно море, она наконец решилась заговорить о переполнявших ее опасениях. Она старалась не встречаться со мной взглядом. Мои губы так и норовили расползтись в улыбке, но я сдерживался, боясь смутить Сунми еще больше.

— Мы почти пришли. Осталось совсем немного.

Внизу серебрились волны. Солнечные лучи разбивались о морскую гладь, рассыпаясь по волнам блестящими огоньками. Я все думал, сказать или не сказать Сунми про пальму на утесе до того, как будет поворот. Не знал, с чего начать. Потом решительно отмел мысль об этом, рассудив, что это совершенно не нужно. В большинстве случаев на наши чувства влияют не чужие рассказы, а то, что мы видим своими глазами. В тот момент, когда Сунми увидела пальму, я понял, что был прав, что никакие дополнительные объяснения ей не требовались.

— Как… Этого не может быть! — воскликнула Сунми.

Я не спрашивал, о чем она. Зачем? Она смотрела на пальму. Наверное, дерево на крутом утесе, устремленное в небеса, было точно таким же, как в ее сне.

— Я до сих пор сплю? — Похоже, Сунми не могла поверить своим глазам.

— Может быть, вы снова вернулись в свой сон. — Мои слова были совершенно лишними.

— Боже мой! Как же это… Как это возможно…

— Это сон — а может быть то, что видели вы, вовсе не было сном, — неуверенно проговорил я.

Внезапно я почувствовал, будто одержим какой-то силой, будто стал волшебником или колдуном. «Каждое дерево — воплощение чьей-то несчастливой любви». Эти слова брата снова вертелись на языке.

— Это место, которого нет в реальности. Похоже на то, что вы видели во сне, правда? — говорил я, и мне показалось на миг, что я не толкую сон, а вижу его. Нет-нет, я не хотел снова попасть в плен иллюзий и поспешил добавить:

— Но я не участвую в этом сне, я нахожусь за его пределами.

Она не спрашивала, кто герои сна. Она вообще не смотрела на меня. Слышала ли она мои слова, понимала ли, что происходит? У меня в душе была пустота, и ничего другого ожидать не приходилось.

Я вспомнил о той роли, которая мне отведена. Я отыскал Сунми, чтобы она встретилась с братом, и она в конце концов согласилась. Она бросала в свой адрес страшные обвинения, но, видимо, она не могла иначе. Нам обоим нужен был повод: мне — чтобы найти Сунми, а ей — чтобы встретиться с братом. Я стоял между ними. С одной стороны брат, мечтающий стать деревом, лишь бы сбежать от собственной любви, с другой — Сунми, которая готова была сделаться проституткой, лишь бы быть хоть чем-то нужной брату. У их желаний было одно и то же внутреннее содержание. Любовь. Они оба жаждали вознаграждения, которое компенсировало бы годы разлуки. Перестать быть человеком или потерять честь, — какая разница, все меркло перед той любовью, что может покрыть любые страдания, той любовью, что была так долго недоступна для них. Реальность была против них. Поэтому им обоим нужен был сон. Им нужна была пьеса, которая еще не написана ни одним автором. А вот моя роль определена. И я был полон решимости доиграть ее до конца.

— Это дерево… Тридцать пять лет назад на этот берег выбросило волной зернышко. Когда в конце долгого плавания зернышко попало сюда, здесь были мужчина и женщина. Все было против их любви. Они хотели убежать туда, где не действуют законы реального мира. Думали, вот он, их рай. Даже если это было не так, они были полны решимости сами создать его здесь. Но их ожидания не оправдались. Жестокая сила вторглась сюда извне и разрушила их любовь. Однако на этом самом месте из крохотного зернышка выросла огромная пальма. Вот это дерево, смотрите. Вот воплощение их желаний и мечтаний. Вот что осталось от их несчастной любви.

Сказав это, я вспомнил, как некоторое время назад решил, что Сунми не нуждается в моих объяснениях. Казалось, ей достаточно было только взглянуть на пальму, чтобы узнать историю этого дерева, этого места. Я так и думал, что между Сунми и чудесной пальмой существует особая связь. Но все равно начал что-то рассказывать. Может быть, я говорил все это не для Сунми, а для себя самого? Может быть, не ей, а мне нужны были сейчас какие-то слова? Фразы, слетавшие с моих губ, казалось, принадлежали не мне. Это были не мои интонации, не мои выражения. Как будто не я пытался добиться понимания другого человека, а, напротив, кто-то другой говорил со мной. Сунми в изумлении смотрела на верхушку пальмы. Похоже, она не слушала меня. А, может быть, мне только показалось, что я что-то сказал?..

— Поверите ли вы, что те двое снова встретились под этим самым деревом тридцать пять лет спустя? А ведь это сущая правда. Он был уже стар и сильно болен, а в ней, хоть и здоровой еще женщине, так мало осталось от юной прекрасной девушки, которой она когда-то была. Судьба подарила им совсем немного времени. Вскоре после их встречи он умер, будто желание увидеть ее было единственным, что связывало его с жизнью. Незадолго до его смерти я, спрятавшись вон там, видел их нагих, подобно Адаму и Еве, — поистине, двое стали здесь одной плотью. Ничего чудеснее и трогательнее мне никогда не доводилось видеть. Почему это было так прекрасно? Я не знал причины. До сегодняшнего дня. Если бы вы не рассказали мне о своем сне, я так и остался бы навсегда в неведении. Причина в том, что они находились здесь, — а это место неподвластно времени. Время не щадило тех двоих — они были его заложниками, его рабами. Но они попали сюда, а ведь это место отделено от реальности чем-то вроде вакуума, это священное место, принадлежащее только им двоим. Здесь время не властно над ними. Здесь они были свободны от его вторжения, его законов, его плена. Вот почему тогда я не мог оторвать от них взора.

Я стоял под пальмой. Сунми была рядом. Тень от дерева проходила как раз там, где мы остановились. Наполовину закрывала деревянную скамью. Та самая скамья, на которой двое навсегда стали единым целым, была пуста. Я провел по скамье рукой. Испачкался в пыли. Отряхнул ладонью сиденье и предложил Сунми сесть. Но она словно не слышала меня. Молча стояла у пальмы. Я чувствовал, что она целиком находится во власти этой загадки Намчхона. Присутствие Сунми лишь добавляло таинственности этому месту. Будто не Сунми перенеслась в мир грез, но здесь все стало прекрасным сном, благодаря ей.

Ее сон продолжался. В Намчхоне ничего не изменится, пока Сунми видит свой сон. Она так хорошо подходит на роль главной героини.

31

Я зашел в сетевой магазинчик в центре приморской деревни и купил рис, острый салат кимчи, шпинат, соевый творог тофу и мороженую рыбу. Еще хлеба, молока и соус карри быстрого приготовления. Зубную щетку, зубную пасту, мыло и шампунь. Полотенце, две пары носков, лосьон, салфетки. Пакетики растворимого кофе с молоком, бумажные стаканы, сок.

— Обустраиваетесь? — прокомментировала продавщица.

Я вместо ответа спросил, можно ли где-нибудь поблизости купить канистру бензина.

— Нужно ехать в город, а что случилось?

— Моя машина встала на дороге, — честно признался я.

— И как же вы теперь? — заволновалась она, будто это и ее касалось. — Заправка тут есть, но вот продают ли они бензин в канистрах… Я не знаю точно, сходите спросите.

Девушка объяснила мне, куда идти. Я взял в каждую руку по пакету с покупками и отправился в сторону заправки.

Как и предупреждала продавщица, канистры на заправке не продавались. Оглядев меня с ног до головы, хозяин заправки спросил, зачем мне понадобилась канистра бензина. Я объяснил ему, что мне пришлось оставить машину на дороге. Вытирая пот замасленным рукавом робы, хозяин сказал, что попозже поедет в город и, если я не спешу и могу немного подождать, оттуда привезет мне канистру бензина. Меня это устраивало.

— Моя машина стоит под горой. Вы увидите ее по дороге в город.

Я сказал номер машины хозяину магазина. И попросил оставить канистру рядом с автомобилем. Протянул ему деньги.

Сунми была согласна. С тем, чтобы я привез брата в Намчхон. Я надеялся, что здесь ему, возможно, захочется сфотографировать Сунми. Она не будет встречаться с ним в мотеле. Она никогда не была шлюхой и теперь не станет ею. Сложно было представить более подходящее для них двоих место, чем берег моря с возвышающейся над ним пальмой. Потому что это место существовало вне реального мира, и время с его законами не вторгалось сюда. Конечно, это было мое мнение. Однако не потому ли Сунми не возражала, что она думала так же, как я? Пусть будет так.

Сунми спросила, можно ли ей не уезжать в Сеул, а ждать нас с братом здесь. Я не видел причины отказывать ей, только волновался, как она останется тут совсем одна. Она сказала, чтобы я не беспокоился. Ехать к ней на квартиру не намного безопаснее — я вынужден был с ней согласиться. Вот почему я пошел в местный магазин и купил там все необходимое. Сунми не хотелось есть, но я заставил ее съесть булочку и попить молока. Вдобавок оставил ей все, что купил у добросердечной продавщицы.

В доме было чисто. Казалось, кто-то постоянно убирает в комнатах, хотя я знал, что это не так. Раньше за домом следил тот старик. Но теперь, когда его хозяина, о котором он заботился до последнего, не стало, приезжать ему было незачем.

— Все хорошо? — спросил я.

Покончив со всеми делами и приготовлениями к отъезду, я все не решался оставить ее. Не глядя на меня, она кивнула.

— Я вернусь завтра, самое позднее — через два дня, вы справитесь тут одна денек-другой? — спросил я снова.

Я принял решение уехать, и она была согласна остаться, но мне все равно делалось не по себе всякий раз, когда я думал об этом. Скоро наступит ночь. Не испугает ли ее непривычная темнота ночных гор? Только вчера я сам клялся, что буду защищать ее. Казалось, что это было очень-очень давно, но на самом деле не прошло и суток. А я уже должен уехать и оставить ее одну. У меня ныло сердце.

— Здесь… Мне на удивление спокойно. Я как будто уже привыкла к этому месту… — сказала она тихо, по-прежнему избегая моего взгляда.

Я чувствовал себя в чем-то виноватым. Нужно было уходить, а я все стоял на месте. И дело было не только в том, что я волновался за Сунми. Какое-то болезненное ощущение не давало мне сделать ни шагу. Мне было грустно расставаться с ней. Я добровольно решил уехать, однако предчувствие, что я теряю Сунми навсегда, сковывало меня, будучи несравненно сильнее доводов разума.

— Обязательно приготовьте себе что-нибудь поесть. А если не захочется готовить, то идите по этой дороге в сторону моря. В двадцати минутах ходьбы отсюда будет магазин, а рядом с ним вы найдете ресторанчик, — сказал я и, накинув куртку, стал обуваться.

— Кихён, — вдруг позвала она.

Кажется, она впервые в жизни обратилась ко мне по имени. Я будто вдохнул веселящего газа. Медленно выпрямился.

— Спасибо, — сказала она тихо, почти беззвучно, но я все прочел в ее глазах.

Меня будто поразило громом. Я не скрывал больше чувство, которое не давало мне уйти, которое пригвождало к месту. Я не мог больше сдерживать томившее меня желание, которое давно научился искусно скрывать в тайниках души.

— Вы можете выполнить одну мою просьбу? — выпалил я.

Ее ресницы дрогнули.

— Пообещайте, что выполните. Пожалуйста.

Мой голос дрожал от волнения, я не знал, могу ли рассчитывать на ее благосклонность, — но, видя мою искренность, разве она могла отказать?

Сунми едва заметно кивнула. Я воспринял это как согласие. Как мне хотелось, чтобы это был результат ее доверия ко мне, а не моей страстной настойчивости, с которой я буквально вытянул из нее положительный ответ.

— Знаете, когда я сильнее всего ревновал вас к брату? Когда вы пели для него в его комнате. Я пробирался туда, когда никого не было дома, и слушал там ваши кассеты. Одна из них теперь у меня. Я украл ее. Она называется «Ухёну от Сунми». Я все время слушал ее, когда убежал из дома. Слушал так часто, что заездил кассету. Каждый раз, когда я включал ее, мое сердце горело при мысли, что вы так пели бы для меня, только для меня одного во всем мире. Так меня заставляла думать любовь к тебе… простите, про себя я давно говорю с вами на ты… к вам. Пение было воплощением ваших чувств. С тех самых пор, что я в первый раз услышал, как вы поете, моей мечтой было, чтобы вы спели только для меня одного. Вы можете сделать это? Спеть только для меня.

Я на одном дыхании высказал все, что таил в душе. Лицо горело. Со лба струился пот. Она смотрела на меня так, будто сейчас заплачет. Похоже, ей было не по себе, она не знала, что делать. Пусть она откажет, но я не мог сейчас поступить иначе. Однако почему-то я был уверен, что она согласится. Теперь не было практически ничего невозможного, ведь я почти доиграл свой спектакль и должен был уходить со сцены.

Помолчав немного, она тихонько ответила:

— У меня же гитары нету.

«Как по-детски она это сказала», — промелькнуло у меня в голове.

— А зачем вам гитара? — чуть улыбнувшись, спросил я.

Волны бились о берег. Их плеск напоминал игру музыкального инструмента — чем не аккомпанемент к песни? Мне хотелось, чтобы Сунми поняла, что волны уже играли вступление. Она отвернулась к морю. Ветер, долетавший до нас оттуда, развевал ее волосы. Они летели ко мне навстречу, падали обратно на ее плечи, словно какая-то сила сдерживала их полет; потом вздымались вновь.

— Что же спеть? — пробормотала она себе под нос.

Однако я понял, что она сказала. Не медля ни секунды, я ответил, что хотел бы услышать «Сделай фото души моей, мастер». Сунми обернулась и с недоумением взглянула на меня.

— Я знаю, вы написали эту песню для брата. Знаю, с какой любовью вы смотрели на него, когда пели ее. Конечно, я никогда этого не видел. Но я слышал ваш голос, и он передавал все. Всю глубину чувства. Слушая вас, я с легкостью представлял себе ваше лицо. Поэтому каждый раз, когда вы пели, я будто видел ваши глаза. «Сделай фото души моей, мастер»… Спойте для меня эту песню.

Я знал, что если она начнет петь, то будет думать о брате, но понимал, что с этим ничего нельзя поделать.

Она закрыла глаза и оперлась о ствол пальмы. Посмотрев, как ее обнимает тень от дерева, я тоже закрыл глаза. Я весь превратился в слух. В тот момент я существовал только для того, чтобы слушать. Все остальные чувства и эмоции во мне онемели, потухли, затаились на самом дне души. Плеск волн об утес был похож на вступление к песне. Я ждал. Наконец, словно издалека, с другого края моря или из прошлого, тихо, едва различимо, полилась песня. Знакомые стихи, знакомая мелодия. Пусть я едва слышал ее голос, я готов был слушать Сунми вечно.

Вот моя душа, для тебя слепила ее.

Так давно она ждет лишь тебя —

Долго ли ждать еще будет сердце мое?

Неужели не взглянешь хоть раз?

Пока душа не растаяла,

Пока не сгорела дотла, как свеча,

Сделай фото души моей, мастер.

Пока она, как огонь, горяча.

Песню приносили волны — издалека, с другого края моря или из прошлого. Это было похоже на величественное таинство. Небо, земля и море, затаив дыхание, внимали ей. Я не чувствовал, как по моим щекам текут слезы. Не замечал, как плачет Сунми. Я знал только, чего хотел. Я хотел слышать ее песню. И мое желание исполнилось. Я знал, почему плачу. Я не мог не плакать. А вот ее я не понимал. Почему плачет она? Я не понимал ее слез. Может быть, она тоже хоть немного любит меня? Хотя бы только в этот момент, пусть совсем немного, может быть, она любит меня?

32

Я уже почти доехал до Сеула, когда зазвонил телефон. Это была мама. Она говорила быстро и взволнованно.

— Где ты сейчас? — первое, что она спросила.

Я поинтересовался, что случилось.

— Быстрее приезжай, пожалуйста, быстрее приезжай, — настойчиво повторяла она.

Почему она так торопила меня? Я снова спросил, что произошло.

— Твой брат… он пропал.

Брат пропал? Такого мне даже в голову прийти не могло. Причем дело было не столько в его ограниченных физических возможностях. Каким бы ни было его состояние, уйти из дома, исчезнуть — это было совершенно не в его характере. Этого можно было ожидать скорее от меня, чем от брата. Я долго не жил дома. А он всегда был с родителями. Он был светом их жизни. На мое отсутствие никто не обращал особого внимания. Да вот хотя бы вчера: мы с Сунми изъездили все пригородные трассы и заночевали в Намчхоне. Но никто даже не поинтересовался, где я. И я не виню родителей. Я сам их к этому приучил. Скорее всего, они даже не заметили, спал ли я дома. Но брат — дело другое. Я мог исчезнуть, он — нет. Мне это было можно, ему — ни в коем случае. Поэтому мне было сложно поверить словами матери. Кроме того, как и куда он мог отправиться в его состоянии?

— Как это случилось? — Волнение матери передалось и мне.

— Не знаю, вечером еще был дома… А потом бросились туда, сюда — ему ведь и идти-то особо некуда… Не случилось бы чего плохого.

Я сказал, что скоро буду и повесил трубку. Уже темнело. Часы на приборной панели показывали восемь сорок. «Не случилось бы чего плохого», — слова матери занозой засели у меня в мозгу. Я давил на педаль газа, обгоняя другие автомобили.

Мать нервно мерила шагами площадку у входной двери — увидев меня, она расплакалась.

— Это я виновата, я. Он, вроде, был спокоен — я и не волновалась, думала, все нормально, да, похоже, ошиблась. У него шок. Как думаешь? Это ведь из-за меня? Да? Что же теперь делать? Я голову ломаю, куда же ему деваться, куда? Может, ты что-нибудь знаешь?

Судя по реакции матери, которая была обычно так уравновешена и даже холодна, исчезновение брата было для нее полной неожиданностью. Более того, настоящим ударом. Ее мучила совесть, потому что она считал себя причиной случившегося. Хотя, скорее всего, она зря себя терзала, и ее вины в произошедшем не было — или почти не было.

— Отец пошел на лотосовый рынок. Я подумала, может Ухён там, и послала туда отца.

— Брат опять страху нагнал? — спросил я, имея в виду его припадки.

Мать кивнула:

— Днем… Опять. Но он не показывался из комнаты. И горничная сказала, что вечером он был у себя. Я не видела, чтобы он выходил. А потом позвала его ужинать — не отвечает, открываю дверь — его нет. Куда же он делся? Куда? Почему отец не звонит так долго? — Мать нервно расхаживала туда-сюда.

Я сказал, что брат вряд ли на лотосовом рынке. Туда ходят встретиться с девицами, а брату, уж не знаю как до припадков, а после — точно там делать нечего.

— Может и так, да кто его знает, что он задумал? — нетерпеливо перебила мать.

Она хотела, чтобы я съездил в тот пригородный мотель, где устраивал для брата свидания с девушками, и поискал его там, — она явно была не в себе. Я понимал ее состояние. Но паника в таком деле не поможет.

— Да это он просто сгоряча. Что ему делать в городе? Ему там и помочь некому, если что… Скоро вернется. Не надо волноваться.

Я пытался поддержать мать, хотя сам был как на иголках. У меня сжималось сердце, когда я представлял то унижение, которое переживал брат после припадков или посещений мотеля. В последнее время он был молчалив. Кто знает, что было у него на душе. Я все время беспокоился из-за этого. Вдруг он решился сделать что-нибудь непоправимое? Я спросил, заходила ли мать в комнату к брату. Не нала ли она каких-то улик, подтверждающих, что он готовился к побегу.

— Заходила, ничего особенного там нет.

Выслушав ответ матери, я пошел в комнату брата. Там моя рука сама собой потянулась к стопке папок, лежавших в углу стола. Они были убраны в толстый конверт. Казалось, я специально для этого зашел в комнату и даже специально для этого приехал сюда из Намчхона — без малейших колебаний я открыл конверт.

Я знал, что в нем. Там была история Дафны, превращенной в лавр по вине Аполлона.

«Свободная и прекрасная нимфа Дафна убегает от Аполлона, он вот-вот настигнет ее, Дафна уже чувствует его дыхание, и тут нимфа начинает молиться своему отцу, божеству реки:

— Сделай меня другой! Забери красоту, приносящую мне лишь несчастья!

В тот же миг она превратилась в дерево».

Тут же я нашел рассказ о возлюбленной Пана, бога лесов и рощ, — нимфе Питис, превращенной в сосну.

«Пан и Борей любили Питис. Борей был богом северного ветра. Узнав, что Питис предпочитает ему Пана, Борей, мучимый ревностью, сталкивает Питис со скалы. Пан, найдя тело Питис, превращает его в черную сосну».

Здесь же была история о красавице, умершей от любовной тоски и превратившейся в миндальное дерево.

«Фракийская принцесса Филлида ждет с войны возлюбленного. Из-за поломки его корабль снимается с якоря и возвращается на родину позже, чем его ожидали, а Филлис тем временем, не в силах вынести тоски по любимому, умирает. Богине Гере становится жаль несчастную девушку, и она превращает ее в миндальное дерево».

Была здесь и история о превращенной в фиалку Ие, потерявшей свою любовь по вине богини Венеры.

«Ия и пастух Аттис полюбили друг друга. Но Венера, желая заполучить Аттиса, приказывает Купидону пронзить сердце пастуха стрелой забвения. Страсть Аттиса к Ие охладевает. Брошенная Ия умирает от горя, а Венера превращает тело несчастной девушки в фиалку».

Признаться, в собранных братом мифах встречались названия таких редких растений, о которых мне никогда не доводилось слышать. И еще я заметил, что все эти истории повествовали о несчастной любви.

Никто не просил брата, он сам стал собирать эти рассказы несколько лет назад. Смысл этой работы состоял в самом процессе. Судя по тому, что папки были убраны в конверт, брат закончил это дело. Я перелистывал страницы одну за другой. Я был прав. На последней, двести пятьдесят третьей странице было написано «конец». Слово бросалось в глаза, как зловещее предзнаменование.

Куда он пошел, окончив свой труд? Я задумчиво перелистывал страницы в надежде найти хоть что-нибудь, связанное с исчезновением брата. Мне на глаза попалось название последнего рассказа — «Стиракс и сосна». Заметив его, я радостно вскрикнул. Вот она, разгадка. Но, начав читать, я, было, засомневался, прояснит ли текст, что случилось с братом. «Герой этой истории — Ухён, а героиня — Сунми». Так начинался рассказ. Из этих слов было сразу понятно, что это не сказка, не миф и не легенда, нечто совсем другое, нежели собранные в этих папках истории о превращениях. Рассказ о стираксе и сосне был, очевидно, не найден, а создан братом самостоятельно, возможно, это была исповедь о его собственной жизни. Я принялся жадно читать.

«Ухён делает фотографии. Через них он видит мир. Это не хобби и не искусство. Для него это зеркало эпохи, отражение объективной реальности. Нет наблюдателя беспристрастнее, чем объектив фотоаппарата, нет рассказчика красноречивее, чем фотоснимок. Это способ наблюдать за современностью. Сунми — возлюбленная Ухёна. Она играет на гитаре и поет… Но их любовь, как все красивые и возвышенные любовные истории, терпит фиаско. Ухён не может больше фотографировать. Его правдивые снимки режут глаза подлецам; Ухён и его единомышленники, боровшиеся со злом, попадают в лапы негодяев. Они под следствием, их допрашивают. Следствие всего лишь формальность, а допросы жестоки. Ухён понимает, что от них ничего не хотят узнать, их просто напросто пытаются оговорить. Его отправляют в армию. Там он теряет ноги. Спрятанная в земле мина взрывается, и он взлетает на воздух. Он видит собственные ноги, разорванные в клочья, и понимает, что его любви — конец…»

Вот их история. Но на этом она не заканчивается. В финале реальность ловко перемешивается со сказкой.

«Потерявший любовь и желание жить Ухён уходит в лес и молится, желая превратиться в дерево:

— Мне в тягость остатки прежних желаний и чувств, которые я до сих пор ношу в своем теле. Молю, забери их.

Бог леса жалеет несчастного и выполняет его просьбу. В то же мгновение тело Ухёна начинает покрываться жесткой корой.

Сунми узнает об истинных причинах его исчезновения — оказывается, он по-прежнему любит ее, а исчез, чтобы она никогда не увидела его таким, каким он стал, — Сунми разыскивает любимого, но слишком поздно. Горько плача, она идет по тропинке, где раньше часто гулял Ухён. Сквозь слезы она напевает песню, которую сочинила для своего любимого, чьи чувства к ней не затухали ни на миг, но его уже нет в живых. Когда она запела, ветви одного из деревьев зашевелились. Сначала она подумала, что это порыв ветра. Но нет. Она продолжила петь, и дерево обняло ее ветвями и корнями. Она почувствовала, что это он, — тот, кто так сильно любил ее.

Поняв, что ее возлюбленный превратился в сосну, она тоже взмолилась богу леса:

— Преврати в дерево и меня. Разреши мне жить в твоем лесу рядом с любимым.

Наверно, бог леса благоволит к ним, потому что слышит ее и выполняет и эту просьбу. Ее стройное тело в ту же минуту превращается в дерево.

Два дерева стоят совсем рядом. Их ветви и корни переплетаются, как руки и ноги заключивших друг друга в объятия людей. Даже став деревьями, они не теряют свою любовь и нежность. Даже теперь их чувства живы. Наоборот, только теперь, став деревьями, они смогли свободно выразить все, что было у них на сердце. Только теперь они могут достичь той полноты любви, которой не смогли достичь, когда были людьми. Все в них — любовь и нежность. На белом свете не сыскать любви более страстной и крепкой, чем любовь Ухёна и Сунми. Это чувство — вот, что привело их в царство растений».

Дочитав до этого места, я подумал, что, кажется, знаю, где брат. Положив папки на место, я поспешил к матери:

— Я понял, где он может быть.

— Где же он, где? — повторяла мать, пытаясь догнать меня, но я, схватив со шкафа фонарь, бросился из дома.

Я не был уверен. Нельзя было делать выводы, основываясь только на том, что он закончил свою работу историей о сосне и стираксе. Даже если предположить, что он, завершив этот труд, пытался спастись от нахлынувшего чувства пустоты в том самом лесу, где растут сосна и стиракс, вряд ли он остался там до поздней ночи. И все-таки я склонялся к этой мысли. Разве он сам не написал, что хочет стать сосной?

Я вспомнил ту ночь, когда катил по лесной тропинке его коляску на обратном пути из мотеля. Тогда он попросил меня пройти с ним по ухабистой неровной дорожке вдоль ограды королевской гробницы. Там он рассказал мне о сосне и стираксе, прятавшихся в темноте. Рассказал о том, как нежный, словно девичье тело, стиракс обвивает своими ветвями широкий ствол сосны. А еще он говорил:

— Я стою здесь и думаю о дремучем лесе там, за оградой. Представляю себе, как огромные деревья изо всех сил тянутся макушками вверх, соревнуясь друг с другом, кто первым коснется неба, представляю, как глубоки лесные пещеры. Деревья, травы, птицы и насекомые, почва и зверье — все тут вместе. И не знаю, может быть, если идти все дальше, дальше, то можно дойти до ясеня, такого высокого, что вершиной он упирается в небо. Если я пойду дальше, дальше, смогу ли я увидеть его? Я бормочу себе под нос: «Дальше, дальше». И думаю — если я пойду дальше, может быть и я смогу стать одной из лесных тварей. Я мечтаю дотронуться до огромного ясеня — гигантской часовой стрелки на циферблате мироздания, подпирающей своей вершиной небосвод.

Темной ночью лес страшен. «Тут свои правила, своя логика, это мир привидений и ведьм», — подумалось мне. Я никогда не был здесь один. Свет фонаря не спасал ни от темноты, ни от ужаса. Мне было страшно — и я, продвигаясь в чащу, звал брата, мне было страшно — и мой зов «Ухён! Брат!» звучал еле слышно. Я надеялся, что мой голос прогонит страх перед темнотой, но в то же время опасался, что если крикну слишком громко, мой крик сделает темноту еще более жуткой.

Дойдя до того места, где рос стиракс, я, наконец, остановился. Передо мной был забор, дальше не пройти. За забором — лес в кромешной темноте, над ним висит зловещая тишина. В этом лесу тишина — хозяйка. Будто гигантская пещера разверзла передо мной свою огромную черную пасть. Не видно ничего, кроме темноты, — ни сосны, ни стиракса. Стоя на месте, я посветил фонарем за забор и крикнул:

— Брат! Ухён! Брат!

Ничто не колыхнулось в густой темноте, лес поглотил мой крик. Только шелест крыльев потревоженной птицы был мне ответом. От неожиданности я сделал шаг назад. Из-за света фонаря деревья отбрасывали длинные таинственные тени. Я поспешно направил фонарь в другую сторону.

Я был готов бежать прочь из этого проклятого места, как вдруг заметил серебристый отблеск в танцующем свете фонаря — кажется, там была коляска брата. Я пошел туда, чтобы удостовериться, не померещилось ли мне.

— Брат! — позвал я, но никто не отвечал.

У коляски не было одного колеса, она стояла, завалившись боком в канаву.

— Брат! — позвал я снова, вытаскивая коляску из канавы.

Но его нигде не было.

Куда он мог деться? Здесь он был — это точно. Я не мог поверить, что он смог добраться сюда без посторонней помощи, а то, что он исчез, оставив тут коляску, вообще невозможно было объяснить. Я снова посмотрел на забор, отделяющий тропинку от лесной чащи. «Если я пойду все дальше, дальше, может быть, и я смогу стать одной из лесных тварей», — вспомнились мне его слова. Еще он говорил, что мечтает дотронуться до огромного ясеня, гигантской часовой стрелки на циферблате мироздания, на которую извечно опирается небосвод. «Что за бред», — сказал я сам себе, облизывая губы. Меня мучила жажда. Во рту пересохло, темный лес за забором все сильнее манил меня к себе, мне все сложнее было бороться с его искушениями. Забор походил на стальную паутину, натянутую между столбами. И здоровому человеку непросто раздвинуть прутья и залезть внутрь. А уж тем более сомнительно, что это умудрился сделать брат. Но если его там нет, где он? Куда еще ему было идти?

Я кашлянул, пытаясь хоть как-то снять мистическое настроение и вернуться в привычную реальность. Но вокруг по-прежнему висела запредельная тишина. Я стал пробираться за ограждение.

33

— Выключи фонарь, — сказал отец.

Это было так неожиданно, что в первый момент я даже не понял, кто со мной говорит. Я выключил фонарь, освещавший мне дорогу, и спросил:

— Брат, это ты?

— Он спит. — Только сейчас я узнал отца в скрючившейся передо мной тени.

— Отец? — спросил я с удивлением и радостью.

В лесу было тихо. Ничто не нарушало тишины — ни раздающийся то здесь, то там печальный крик ночных птиц, ни треск сухих веток, которые я задевал плечами. Ни шелест травы под ногами. Эти звуки только подчеркивали гробовое молчание леса. Как пусто и неуютно…

Через силу ступая в темноте, я подумал, что тишина вокруг напоминает ту, что была, наверное, до начала времен. Страх не отпускал меня, и я, сделав шаг вперед, тихонько позвал брата. Лес мгновенно поглотил звук моего голоса, как сухая бумага впитывает влагу. Давящая тишина леса заставила забыть, ради чего я здесь. Лес сам по себе и есть тот гигантский ясень, часовая стрелка на циферблате вселенной, лес сам по себе — глубокая темная пещера.

Отец сидел, опершись о толстый ствол дерева. Брат лежал, положив голову отцу на колени. Отец гладил его волосы. Эта картина своим оглушающим безмолвием напоминала внезапный стоп-кадр из фильма. Вокруг них будто не было воздуха — только вытесняющая все тишина. Словно невидимая стена отделяла это священное место от всего остального мира. Создавалось впечатление, что туда не дозволено входить, и я остановился. Отец, проводя рукой по волосам брата, приговаривал что-то. Я не слышал слов, но интуитивно ощущал движение его губ. Казалось, он то ли подробно объясняет ему что-то, то ли дает сердечный совет. А может быть он пел ему колыбельную. Я не мог разглядеть лицо брата, но не сомневался, что он спокоен. Это было так непривычно. Мне вспомнилось, как отец гладил листья деревьев в саду. Тогда он посоветовал быть искренним с растениями. Сказал, что их нужно непритворно любить. По словам отца, растения безошибочно определяют, врет человек или говорит правду. Я будто слышал голос отца, который говорил мне: «Лживая любовь не отзовется в душе другого, то же и с людьми — как и растениям, им нужна искренность, только она сможет пробудить ответное чувство». Как тогда в саду я стал свидетелем его таинственной связи с растениями, так теперь я видел ту же связь между ним и братом.

Когда глаз отвык от света фонаря, темнота сама по себе начала излучать слабое свечение. Ветви деревьев клонились к земле. Кроны, как зонты, закрывали отца и брата. Казалось, деревья одновременно служили для них и защитой, и темницей.

— Он говорил, что хочет стать деревом, — голос отца прозвучал словно издалека.

Да-да, я хотел сказать то же самое. Брат хочет быть деревом. Поэтому, наверно, он и стал собирать мифы о превращениях.

Я впервые подумал, как хорошо, что я могу находиться в этом священном месте, где были брат и отец, и спросил:

— Отец, это вы привезли брата сюда, в лес?

Я знал от матери, что отец уехал искать брата. То есть брат покинул дом один, а не в сопровождении отца. Но я все равно задал этот вопрос, потому что добраться сюда самостоятельно — слишком сложная задача для брата, а может быть, потому что какая-то особенная связь между ним и отцом бросалась в глаза.

— Нет, — тихо ответил отец. — Когда я уже вышел из дома, чтобы ехать на лотосовый рынок, меня вдруг осенило, что он любит гулять по этой тропе. Я решил на всякий случай сначала поискать его здесь — и действительно, в конце дороги стояла его коляска. Не представляю, чтобы он перелез через забор, но он, очевидно, как-то проник сюда сам. Вот здесь он упал. Лежал весь в ушибах и ссадинах. Как уж он преодолел ограждение и как добрался до этого дерева… загадка. Думаю, он хотел найти самое что ни на есть безлюдное место. Хотел оказаться в чащобе, куда вход другим был бы заказан, — рассказывал мне о произошедшем отец, поглаживая, как тогда в саду листья деревьев, волосы брата.

Внезапное чувство жалости к брату захлестнуло меня. Мне казалось, что теперь я в полной мере понял глубину его страданий и горя. Но разве это было возможно? Я мог в воображении лишь прикоснуться к тому, что испытывал он. Он отчаялся найти свое место в жизни, но это было еще не самое страшное. Гораздо хуже было то, что он не мог с этим примириться, — его мучило собственное решение отказаться от поиска себя. Поразительно — он хочет оказаться там, где душа не ограничена никакими рамками, где она свободна даже от чувств. Разве это возможно в нашей реальности? Нет, он мечтает о том, чтобы расстаться со всем, что есть в этом мире, и принять совершенно другую форму существования, — какая огромная и какая безнадежная мечта. Можно ли хотеть чего-то большего, нежели другая реальность? Может ли быть желание менее осуществимым, чем желание быть там, где нет никаких желаний?

— Он сказал, что хочет стать деревом, — повторил отец. — Как только я прижал его к своей груди, он задрожал и заплакал. Я не вытирал его слез. Я дал ему отвести душу. Очиститься. Выплакать свое горе, боль, свои желания… «Хочу стать деревом», — он зарылся лицом мне в грудь и все продолжал повторять эти слова. «Ты хочешь стать деревом, значит, ты уже одно из них», — сказал я ему. «Тот, кто мечтает соединиться с миром природы, душой уже стал частью этого мира; тот, кто душой приблизился к этим созданиям, — уже стал одним из них».

Слушая отца, я, наверно, впервые понял, как сильно он любит брата.

— Мне лучше уйти. Я пошел… домой. — Это все, что я мог ответить.

Как неглубоко и незначительно было то, что я говорил. Это были слова того, кто не мечтает о том, чтобы выйти за пределы этого мира и достигнуть бесстрастия. Того, кто не страдал так, чтобы грезить о другой реальности. Мои мысли и поступки никогда не простирались за ту черту, что отделяет наш мир от иного. Поэтому я чувствовал себя ничтожеством рядом с отцом и братом.

— Он, наверно, будет крепко спать. Я думаю, мы лучше побудем здесь, пока он не проснется.

Отец не говорил мне остаться, не велел идти домой. Я переживал, что мать волнуется, но не мог решиться оставить отца и брата одних здесь. Я был в двусмысленном положении. Снова послышалось бормотание отца. Как он и предсказывал, брат, похоже, крепко заснул. Отец, обнимая брата, непрестанно что-то говорил. Не проник ли отец в сон к брату, чтобы говорить с ним там?.. Я чувствовал себя совершенно лишним.

34

Ночной лес больше не пугал. Темнота светлеет для того, кто пробыл долго в лесной чащобе ночью. Темнота сама по себе излучает свет, разгоняющий скрытый в ней страх.

Я сел рядом с отцом. Усевшись подле него, я обнаружил, что он укрыл брата своим пальто. Я в свою очередь снял с себя куртку и накинул на тощую спину отца. При этом мне показалось, что я дотронулся до сухих древесных ветвей, — такими худыми были его плечи. Я предложил уложить брата к себе на колени, но отец сказал, что не нужно. Снова повисло молчание. С темнотой я свыкся, а вот тишина все еще угнетала.

— Мать ни в чем не виновата, — немного помолчав, сказал отец, и я встрепенулся.

Столько невысказанных слов вертелось у меня на языке. Но какая-то сила будто сдерживала меня изнутри и не давала говорить. Вплоть до того момента я не понимал, что выговориться здесь нужно прежде всего отцу. Его голос медленно лился в темноту леса. «Мать ни в чем не виновата». Почему он вдруг сказал это? Я подозревал отца, хотя все время пытался отделаться от навязчивых мыслей. Не он ли был тем самым человеком, который поручил мне следить за матерью? Эта мысль однажды впилась иглой в мой мозг и с тех пор неотвязно преследовала. Я все собирался прямо спросить его, правда ли это, но каждый раз в последний момент храбрость покидала меня. Но этой ночью в лесу — не хочет ли отец сам во всем признаться?

— Не надо, отец! — крикнул я.

Но он не услышал моего крика. Потому что этот крик раздался только у меня в душе.

— Это я придумал устроить слежку за матерью, — прошептал отец.

Он смотрел на брата. Гладил его по голове, и со стороны могло показаться, что он адресует свои слова ему. Почему-то мне показалось, что он и правда хотел сказать это в первую очередь брату. Любой вопрос прозвучал бы сейчас бестактно, поэтому я ничего не говорил. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, но я молча слушал.

— Недавно ко мне пришел один человек, — начал свой рассказ отец. — Седой, горбатый старик. Я не спрашивал его имени, пока он сам не представился. Оказалось, что это был подчиненный того, кого мать когда-то любила и не видела долгие годы. Старик мне все рассказал. Что тот человек вернулся в Корею из-за границы. Что он был тяжело болен, жить ему оставалось недолго. Я понял — он хотел видеть вас. Сначала я хотел отказать моему гостю. Как бы я объяснил все вам, особенно Ухёну? Мне казалось, что не стоит ворошить прошлое, особенно если оно может причинить боль и страдания. Нет, думал я, только через мой труп… Что будет с Ухёном, если теперь он узнает, что у него другой отец? Но, промаявшись дня три, я все-таки решил пойти старику навстречу. Я попросил его дать мне время, чтобы выяснить обстановку в нашем доме. Как раз тогда появилась твоя фирма «Пчела и муравей». Так и родился мой план, хотя, конечно, это была не самая блестящая идея. Мне казалось, что будет лучше, если вы сами узнаете о тайнах нашей семьи. Я думал, что мать поедет в Намчхон, а ты узнаешь о ней и о том человеке и в конце концов придешь ко мне или к матери за ответом. Думал, будет лучше, если правда откроется сама собой… Поэтому я убедил старика позвонить в твою фирму. Больше он тебе не звонит. Потому что теперь это не нужно. Я не знал, что тот человек настолько тяжело болен. Я виноват…

Слушал ли брат слова отца? Не знаю почему, но я думаю, что да. Мне даже казалось, что он уже давно не спит. А может быть, он слышал всю эту историю от отца раньше.

— Ты знал обо всем? О матери и о том человеке…

Я не договорил. Мне не хотелось ставить отца в неловкое положение своими вопросами. Но, похоже, отец решил открыть мне и брату все о себе. Передо мной в тот момент будто был другой человек.

— Когда я встретил мать, мне было двадцать пять, а ей двадцать один, — говорил отец, словно исповедуясь передо мной. Он рассказывал обо всем без утайки.

— Мать тогда работала в «Одуванчике», а я как раз устроился туда поваром. В первую нашу встречу у меня аж мурашки по коже побежали, со мной никогда раньше не бывало такого — увидев мать, я сразу понял, что всегда буду любить ее. — Отец не вполне контролировал себя, у него дрожал голос.

— Время с тех пор пролетело как один миг, и по сей день моя любовь осталась неизменной, как и любовь матери к тому человеку… она так же всю жизнь любила его, — грустно добавил он. — Как я не замечал никого вокруг, так и она не замечала меня, — упавшим голосом продолжал отец. — Но мне было все равно, потому что моей любви к ней было достаточно, и я был счастлив этой любовью. Она первая и единственная женщина, подарившая мне счастье любить, уже хотя бы поэтому для меня нет человека дороже ее. Ты знаешь, ведь она родила Ухёна в том самом живописном домике на вершине холма в Намчхоне, — предавшись воспоминаниям, отец сделал паузу и продолжил. — Мать сама попросила отвезти ее туда, когда была на сносях. Там я принял в свои руки новорожденного Ухёна. Мать была против, но я этого хотел. Она прогоняла меня, но я был непреклонен, я просто не мог уехать, а потом целый месяц я прожил там, выхаживая ее. На берегу полным-полно морепродуктов, я хороший повар, а кроме нас там не было ни души. Когда я готовил еду и накрывал для нее стол, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Намчхон — незабываемое место и для меня, и для матери, ведь ее самые дорогие воспоминания, как и мои, связаны с ним. Хотя мать не принимала меня, я был при ней, потому что чувствовал, что оберегать ее — мое призвание, и потому что это было моей радостью. Мать не любила меня, но это не уничтожило мою любовь, — решительно сказал отец. — Потом я еще несколько раз ездил в Намчхон, а мать — ни разу, она говорила, что для нее поездка туда — это мучение, а я был здесь счастлив, поэтому даже один посещал то место. Когда же это было… Я начал ухаживать за пальмой на вершине холма, и то, что она адаптировалась к чуждому ей климату, почве и дала всходы, было похоже на чудо. Хотя бы для того, чтобы посмотреть на это чудо, я не мог не ездить туда — пальма, которая недавно была мне по колено, стала с меня ростом, потом в два, три, четыре раза выше. Наверно, глядя на пальму, я ждал, что и со мной может произойти чудо, но теперь я знаю, что все было напрасно. С тех самых пор, что я начал жить с матерью, я любил только ее, а она все время, что живет со мной, любила только того человека. — Отец слабо улыбнулся и замолчал, словно хотел перевести дыхание. Потом добавил:

— Мать ни в чем не виновата. Не знаю, поймешь ли ты, но иногда мне кажется, что за эту чистоту я и люблю ее.

Сложно было понять, что у отца на душе. Что он имеет в виду, говоря о чистоте? Но в то же время я понимал его. Ведь понимать других можно, даже не понимая значения сказанных ими слов. Совсем неважно, что именно говорит человек. Раньше я, бывало, жалел отца. Особенно я сочувствовал ему из-за матери. Просто тогда я еще не знал, что мой отец душой так же велик, как высокое дерево в Намчхоне, обнимающее корнями море. Я интуитивно чувствовал это, но ведь одних догадок мало. Я был очень далек от понимания истины. До того, как узнал, что это отец вдохнул жизнь в то дерево.

— Отец! — воскликнул я со всей сердечностью, на которую только был способен.

Он положил руку мне на голову. Мне казалось, что я касаюсь древесной ветви. Словно давно ожидал этого, я бросился ему на грудь. Отец гладил меня по голове рукой, похожей на покрытую густой листвой ветку дерева. В тот момент я понял, что всегда хотел почувствовать прикосновение его руки, сильнейшие переживания заставили мое сердце бешено колотиться. Зарывшись в грудь отца, я слышал не только биение собственного сердца, но и сердце отца, и сердце брата. Ночной лес больше не пугал. Лес стал близким, а темнота — уютной. Мне показалось, что я уже видел раньше то самое дерево, гигантскую часовую стрелку на циферблате мироздания, на которую опирается небо. Еще я подумал, что брат хотел увидеть не то дерево, которое растет в лесу, а то, что цветет в душе человека. Приходит миг, когда мы осознаем, — то, что мы искали в лесной чащобе, находится в недрах наших собственных душ. Мое исступленно бьющееся сердце постепенно успокаивалось.

35

Брат лежал двое суток. Врач сказал, что ему нужен покой. Мать не отходила от его постели. Целых два дня она постоянно была дома, на моей памяти такого еще не случалось.

Я не находил себе места, думая о Сунми, оставшейся в Намчхоне. По плану я должен был взять брата и на машине отправиться с ним туда. Но в его состоянии это было невозможно, а ехать одному вообще не имело смысла. В какой-то момент мне пришло в голову, что в том доме есть телефон. Ведь мать давала мне номер, по которому я звонил ей, когда приехал в Намчхон первый раз. Но я не мог проверить, работает ли он до сих пор, потому что никак не мог найти бумагу, на которой тогда записал его. От безысходности я решился спросить телефон у матери.

— Зачем тебе? — поинтересовалась она.

— Просто так… — Мой ответ вряд ли мог ее удовлетворить.

— Просто так? — мать подозрительно посмотрела на меня. — Может, там кто-то есть? — пробормотала она, будто разговаривала сама с собой, не сводя, однако, при этом с меня взгляда.

— Так есть у тебя номер? — спросил я опять, не желая, чтобы она и дальше допрашивала меня.

Мать ответила на это, что номер она знает, но там никто не подойдет, потому что старик-водитель уехал в Сеул, и вышла на кухню.

Мать заваривала чай. Я сидел за столом и наблюдал за ней, а потом вдруг сказал:

— Отцу тоже завари.

Казалось, это говорю не я. Кто-то другой внутри меня сделал так, что я произнес эти слова. Не помню, чтобы мать когда-нибудь делала чай отцу. Они никогда не чаевничали вместе. Они ели и спали порознь. А теперь я прошу ее заварить чай и отцу тоже.

— Ты знаешь, что отец считает самым счастливым временем своей жизни тот месяц, который вы много лет назад провели в Намчхоне, когда отец готовил и накрывал для тебя стол? — Слова сорвались с моих губ быстрее, нежели я успел подумать, что говорю.

Мать не реагировала. Не оглядывалась на меня. Я услышал только, как звенит чайная ложечка о края чашки. Было очевидно, что мать смутилась, но я не удержался и все же сказал то, что так и вертелось на языке:

— Отец всегда любил тебя и теперь любит.

Было слышно, как закипает вода в чайнике на плите. Я уже начал жалеть, что сболтнул лишнее. Но назад не повернешь.

— Ты так говоришь, будто я ненавижу отца, — немного погодя, тихо сказала мать, стоя лицом к раковине и не оборачиваясь ко мне.

— Да нет, я не хотел…

Я бросился, было, объяснять, но мать опередила меня.

— Я все знаю. Ваш отец удивительный человек. Не знаю, что стало бы со мной, не встреть я его… Не знаю, смогла ли бы я жить дальше. Он мой спаситель. Иногда я думаю, что это Господь его послал, чтобы меня направить. У меня нет ненависти к отцу, но мне с ним тяжело. Я не избегаю его, но теряюсь рядом с ним. Не знаю, поймешь ли ты это, но вот такая у нас с отцом любовь.

Мать повернулась ко мне и посмотрела мне прямо в глаза, будто спрашивая, понял ли я ее. Я отвел глаза. Она поставила передо мной чашки и попросила отнести одну отцу.

— Будет лучше, если ты сама отнесешь, мама, — ответил я, взглянув на наполненную до краев зеленую чашку.

Мать недовольно прикрыла на несколько секунд глаза, стараясь, однако, чтобы я этого не заметил. Я подумал, что, может быть, был излишне резок, но все равно считал, что поступаю правильно.

— С вашим отцом я… — начала мать и, помедлив чуть-чуть, продолжила. — Я головы поднять не могу. Я всю жизнь не могла смотреть ему прямо в глаза. Нет людей без греха, но ваш отец святой.

Я стал потихоньку догадываться, что имела в виду мать, говоря об их с отцом любви.

— Мама! — больше я ничего не мог сказать.

Вместо этого я взял со стола чашку.

— У каждого своя любовь, — сказал я сам себе.

Суть у любви одна, но проявления разные. У ста человек сто способов любить. Поэтому нет любви обыкновенной. Так я думал, заходя в комнату к отцу с чашкой чая.

Когда я вернулся на кухню, мать сидела за столом и пила чай. Я сел напротив нее. Мать молчала, потом, обхватив обеими руками чашку, спросила:

— Может, скажешь, зачем тебе понадобился номер телефона того дома?

Я не планировал никому рассказывать о том, что задумал. Хотел отвезти туда брата втайне от всех. Но нужно ли это? Зачем скрывать это от матери?

— Там кое-кто остался, — ответил я.

Мать подозрительно посмотрела на меня и спросила, о ком это я.

— Ты тоже знаешь ее, это Юн Сунми.

Имя, слетевшее с моих губ, поразило мать. Она сделала круглые глаза, пытаясь сообразить, как такое могло произойти. Видимо, поняв, что никакие догадки тут не помогут, мать спросила:

— Как она там оказалась?

Мать не могла скрыть своего изумления.

— Она ждет там брата. Это я отвез ее туда.

Мать не стала ничего уточнять. Вместо этого она некоторое время озадаченно смотрела на меня, потом молча вышла и вернулась с листком бумаги, на котором был записан номер телефона.

Я взял у нее листок и собрался выйти из-за стола, когда мать осторожно спросила:

— Ты в порядке?

Я понял, что она имеет в виду.

— Со мной все будет нормально, — ответил я, постаравшись придать своему голосу уверенность.

Я сразу набрал номер. Гудки прервались сообщением, что номер не обслуживается. Я попробовал еще раз — результат тот же. Мать вопросительно смотрела на меня. Я сказал, что не могу дозвониться.

— Что же делать? — разочарованно спросила она.

— Может, отвезти брата в Намчхон прямо завтра? — предложил я.

— Ну что ж, можно, — неуверенно ответила мать.

36

Отец готовил еду. Его никто не просил об этом. Домработница получила три дня выходных. Мать отпустила ее, потому что решила не ходить на работу в ресторан, пока брату не станет лучше. Я купил на рынке все необходимое, проштудировал поваренную книгу и, решив приготовить рагу из морепродуктов, начал поминутно заходить к отцу в комнату, чтобы узнать, сколько нужно варить грибы-шитаки, насколько мелкими кусочками нарезать курицу, сильно ли ее обжаривать или слегка. Кончилось все тем, что отец пошел на кухню, надел фартук и стал готовить сам.

Мой расчет был верным. Я знал, что сейчас нужно нашей семье, и понимал — я единственный, кто может это организовать. Мои близкие ждут, что я возьму все на себя и придумаю способ собрать всех вместе. А если так, то зачем тянуть время? Я впервые могу раскрыть душу и показать, что у меня на сердце. Вряд ли представится более удобный случай. Если я сейчас упущу свой шанс, то, может быть, он не выпадет уже никогда. Отец отличный повар — так почему бы не задействовать его талант? Я надеялся, что приготовленный им обед соберет нас всех за одним столом впервые за долгие годы.

Осматривая мои покупки, отец недоумевал, что же можно приготовить из этого. Я показал ему кулинарную книгу, где были разные варианты приготовления рагу из морепродуктов и мяса. Отец усмехнулся. И записал на бумажке, что нужно еще купить. После тщательной ревизии содержимого принесенных мной с рынка сумок, а потом и холодильника, оказалось, что нужны еще соевый творог тофу, говядина, вешенки, зелень, хек, брокколи, цветная капуста, зеленый горошек, устрицы и молоко. Я съездил в универмаг. И прихватил там ко всему еще бутылку вина. Отец готовил быстро, он был мастером в этом деле. Мне он доверил только самое легкое — почистить овощи, измельчить чеснок, а все остальное сделал сам. Думаю, мать догадывалась, что происходит на кухне. Но к нам не заглядывала.

Вечером нас ждал настоящий пир. Накрывая на стол, я отметил про себя, как красиво выглядели блюда, приготовленные отцом. Он потушил морепродукты, сделал рыбу на пару, рагу из тофу и суп из устриц. Казалось, что все это выставлено не для того, чтобы съесть, а для того, чтобы полюбоваться. Яства были похожи на произведения искусства. Судя по тому, как мать и брат, словно потеряв дар речи, рассматривали стол, они были со мной солидарны. От меня не укрылось умиление, промелькнувшее на лице матери.

— Так, давайте сядем и отведаем, что тут приготовил для нас величайший в мире повар, — нарочито торжественно произнес я и разлил вино по бокалам. — Шато Озон. А знаете ли вы, что виноград для этого вина выращивают во французском Бордо, в местечке Сэнт-Эмильон. Названо вино в честь римского консула и поэта Озония, который владел этой землей.

Я поднял бокал. Остальные, немного замешкавшись, последовали моему примеру.

— Раз уж я это все затеял, может, отец скажет пару слов? — предложил я.

Отец покраснел от смущения. Но мы ждали. И брат, и мать — все. Он откашлялся пару раз, будто собирался произнести длинную речь, но ограничился только одной фразой:

— Я очень вас люблю.

Отец заговорил негромко, однако звук его голоса разнесся по всему дому.

— Теперь ваша очередь, мама, — обратился я к матери.

— Ох, прямо как будто праздник какой-то сегодня, — замялась мать. — Ну, хорошо… не знаю даже, что говорить… ну, давайте за то, чтобы почаще собираться вместе за столом, как сегодня.

Последние слова она сказала так тихо, что их почти не было слышно.

— Брат, и ты тоже скажи что-нибудь, — потребовал я.

Он медленно посмотрел сначала на отца, потом на мать, наконец, на меня и закрыл глаза. По его щеке ползла слеза.

Я не хотел, чтобы обстановка за столом накалилась еще больше, и поспешил снять напряжение.

— Ой, уже рука устала. Мы что, подняли бокалы, чтобы так их и держать? Давайте, чин-чин!

Мы стали чокаться. Я чокнулся со всеми по очереди — сначала с отцом, потом с матерью, потом с братом. Отец и мать чокнулись друг с другом. Вино выплескивалось из весело звеневших бокалов.

— Вот тут рыба, сделанная на пару, там — тушеные морепродукты. Это рагу из тофу, а в тарелках у каждого — суп из устриц. Отец приготовил эти произведения искусства не для того, чтобы мы ими любовались, а для того, чтобы мы их съели. Ешьте на здоровье, приятного аппетита.

Все молча улыбнулись. Мои усилия были оценены. А я был благодарен за то, что они хотя бы сделали вид, что их веселят мои неуклюжие шутки. Каждый из нас старался по-своему.

Не знаю, всем ли пришлось застолье по нраву. Я ничего не говорил про ужин, остальные тоже молчали. Слишком символичны были для меня яства, выставленные на столе. Вкус не имел значения, никто не думал об этом. Главным было другое. Для меня — ожидание изменений, для матери — воспоминания. Я видел, как мать ела суп из устриц и, вспоминая что-то, все медленнее подносила ложку ко рту, а глаза ее увлажнились. Отец рассказал мне, пока мы с ним готовили, как почти каждый день варил для матери такой же суп из устриц, заботясь о ней в течение того месяца в Намчхоне. Отец вспоминал, что матери очень нравился этот суп. Поэтому каждый раз во время отлива он собственноручно собирал устриц с морских камней. Я не мог не понимать, какая волна чувств захлестнула сейчас мать.

37

Когда рассветет, я поеду с братом в Намчхон. Там сейчас Сунми. Я люблю ее. Люблю, как мой отец любит мою мать. Но Сунми любит моего брата. Любит так, как мать любила того человека. Но как нельзя сказать, что мать не любит отца, также нельзя сказать, что Сунми не любит меня.

Я не мог заснуть до утра. Я волновался. Пытался успокоиться, но не мог. Беспорядочные мысли мелькали в голове. Последние несколько дней тянулись невообразимо долго. В моей душе, кажется, накопилось столько воспоминаний, что хватит на тысячи лет. Перед самым рассветом я задремал и увидел сон, похожий на явь. В этом сне я будто перенесся в события следующего дня.

Мне приснилось, что я в Намчхоне. Морская волна вылизывала прибрежный песок. Пальма над обрывом была похожа на гигантскую часовую стрелку, на которую от сотворения мира опирается небосвод. Под пальмой стоит девушка. На ней нет одежды. Имя этой целомудренно нагой девушки Сунми, что означает «чистая красота». Перед ней стоит брат. У него в руках подаренный мной фотоаппарат. Я продал его старый фотоаппарат, я лишил его фотографии, я спровоцировал его решение никогда не фотографировать снова. Мне казалось, что брату нужно взяться за любимое дело, и я старался для него. Я надеялся, что это поможет ему начать жить заново, но дело не только в этом. Еще кое-что мучило меня. Если бы брат снова начал фотографировать, это немного умерило бы терзания совести. Но в то же время я с болью осознавал, что никогда не стану свободен до конца. От греха, ставшего частью тебя самого, также трудно избавиться, как стереть с кожи татуировку. Брат держит в руках камеру, и на лице его — впервые за долгое время — свет и радость. В объективе целомудренно нагая Сунми, «чистая красота». Через фотоаппарат брат снова видит мир. Благодаря Сунми в стеклышке объектива мир вновь открывается ему. Это мир любви. Я неподалеку, на холме под деревом, смотрю на них, затаив дыхание, как когда-то в Намчхоне. Я всегда хотел видеть то, что вижу сейчас. Каждый щелчок фотоаппарата отдается в моем сердце. Пальма над ними не гнется от дуновений ветра — она словно стрелка гигантских часов, на которую опирается небосвод. Солнечный свет, отражаясь от морской воды, слепит, и на глазах выступают слезы. Те слезы, что сверкают, как драгоценные камни. Но ничего подобного — я и не думал плакать.

Послесловие автора

Мне довелось видеть, как стиракс, похожий на девушку с нежной смуглой кожей, обвивает толстый ствол сосны, будто зарываясь в ее объятия. Это было у королевских гробниц недалеко от моего дома. Та сцена заставила меня подумать о том, что растения тоже имеют желания. О том, что деревья, эти правдоискатели, с виду стремящиеся лишь вверх, к небу, таят в себе кипение страстей. Деревья не выбирают, где им расти. Деревья здесь просто потому, что такова их участь — от этого голова идет кругом. Как можем мы считать, что знаем все об их любви, боли, желаниях, если мы ни малейшего понятия не имеем, что творится в их внутреннем мире? Вы бывали в ночном лесу? Слышали голоса деревьев? Случалось ли вам видеть их беспрестанные движения, их корни, что тянутся в неведомые миры, обуреваемые бесчисленными страстями?..

Каждое дерево символизирует человеческую личность. В литературном пространстве все существует лишь в связи с человеком. Даже божества. Я хотел создать сад для героев моей книги, которые хотели стать или уже стали деревьями. Мой роман — это их сад. Закономерно это или нет, но он очень хрупкий. Потому что такого места нет или почти нет. Намчхон отличается от Эдема, а, может быть, похож на него тем, что герои не находят здесь покоя. Потому что Намчхона не существует или почти не существует.

Многое пронеслось передо мной, однако не было ничего такого, что можно разглядеть или потрогать рукой. Что менялось? Пейзаж? Каждый раз при смене пейзажа я глупо гордился тем, что много прошел. В то же время меня смущало и печалило подозрение, что калейдоскоп пейзажей мчался мимо меня, а я всего лишь бежал на месте. Литература — как неясное отражение в древнем бронзовом зеркале. Придет ли день, когда мы увидимся лицом к лицу? Может быть, он не придет никогда. Ведь литература — это только попытка разглядеть хоть что-то в тусклом стекле.

Хочу поблагодарить моих товарищей по перу за их неизменную любовь, поддержку и доверие к балансирующему на грани «автору».

Примечания

1. Сказка братьев Гримм о брате и сестре, которым угрожает ведьма-людоедка, живущая в дремучем лесу, в доме, построенном из хлеба и сладостей.

2. Рами — высококачественная, похожая на льняную натуральная нить, получаемая из китайской крапивы.

 

Популярные материалы Популярные материалы

 
 
Присоединиться
 
В Контакте Одноклассники Мой Мир Facebook Google+ YouTube
 
 
 
 
Создан: 28.02.2001.
Copyright © 2001- aupam. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.