Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
 
Информация по реабилитации инвалида - колясочника, спинальника и др.
 
 
 
Меню   Раздел Сайты организаций   Реклама
         
 
Поиск
 

Мой баннер
 
Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др.
 
Статистика
 
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
 

Индолев Лев и др. Как это было

Как это было

Как это было. Индолев Лев и др. В книге на основании воспоминаний сорока энтузиастов инвалидного движения (из 230 упомянутых имен инвалидов из 100 населенных пунктов) рассматриваются этапы движения за создание своего общества. Книга распространена по организациям ВОИ.

В 1960-х и 1970-х годах никаких официальных организаций инвалидов, кроме ВОС и ВОГ, в СССР не существовало. Был создан также Комитет ветеранов Великой Отечественной войны, возглавляемый одним из культовых инвалидов СССР Алексеем Маресьевым. Нет смысла описывать его подвиг, он всем известен. Учреждение же, им возглавляемое, кроме того что безусловно защищало права ветеранов, имело еще и немалое пропагандистское значение. Страна наша неистово боролась за дело мира во всем мире, и Комитет ветеранов войны был одним из рупоров советской идеологии и пропаганды.

Другим культовым советским инвалидом был, как известно, Николай Островский, герой Uражданской войны. И здесь советская власть перестаралась: вместо живого мужественного человека был создан идол – несгибаемый коммунист, борец за идеалы светлого будущего. Это идеологическое клише полностью затушевывало чисто человеческие черты Островского. И все же прикованный к постели смертельной болезнью человек стал идеалом и примером для подражания для многих людей того поколения. И даже сегодня, когда интерес к героическим будням прошлого значительно ослаб, имя Николая Островского продолжает быть символом преодоления судьбы для инвалидов, тяжелобольных и павших духом людей.

Эти два человека олицетворяли собой инвалидов, идеальных для коммунистической пропаганды. Герои, оставшиеся в строю! Рядовых же солдат Победы советское государство напрочь вычеркивало из жизни. Чтобы не портили окружающий вид вновь отстроенных городов и весей, калек, потерявших руки и ноги на полях сражений, везли умирать подальше от людских глаз, например, на остров Валаам. К тем, кому повезло и кто смог найти работу по силам, отношение было не лучше. А.М. Кравцов, художественный руководитель Московского театра «Мир искусств», в начале 1960-х годов вел на радио цикл передач по военной тематике. На одну из этих радиопередач он пригласил рядового солдата, инвалида войны, кавалера полного банта ордена Славы, московского сапожника Ивана Румянцева У микрофона тот не сумел сдержать слез. Плакал долго, мучительно. А потом признался: «Не думал, что доживу до такого дня. Ведь меня вся страна будет слушать. А все эти годы живем впятером в комнате 15 квадратных метров в подвале... Куда ни ткнусь, всюду гонят: «Ну, воевал! Ну, получил награды. Чего тебе еще надо?».

Румянцев был ранен в голову в последнем бою войны – при штурме рейхстага. Но ничто не заставило дрогнуть номенклатурные сердца.

И все же робкое неформальное движение инвалидов возникло в послевоенные годы. Его природа связана с особым социальным положением детей-инвалидов: ведь взрослые, умудренные жизненным опытом инвалиды войны если и не были обласканы властями, то все же получали некоторые привилегии. Они имели возможность контактировать друг с другом в госпиталях, протезных мастерских, санаториях и собесовских коридорах и обсуждать жизненно важные вопросы. Понимая, чем это может грозить, они не рисковали сплотиться в какую-то противостоящую властям организацию. Их помыслы были заняты созданием семьи, добыванием средств к существованию и, в лучшем случае, борьбой за получение транспорта или за признание «равноправия» ручного управления на машинах.

Другая немалая часть инвалидов войны, получивших не только физическое увечье, но и глубокую психическую травму, не в силах справиться с собой, оказалась на обочине общества. Эти люди деградировали, спивались, попрошайничали или уходили в преступные группы. Ветеранские же организации, как было сказано, имели настолько ярко выраженный официальный характер, что в них не допускалось даже мысли о борьбе за права инвалидов или о создании каких-либо иных инвалидных обществ.

(И все же в 1955 году на Старой площади перед зданием ЦК КПСС состоялась первая демонстрация инвалидов войны на мотоколясках с экономическими требованиями. Среди участников преобладали мужчины-ампутанты. Организатором пикета был двадцатичетырехлетний Юрий Киселев, о котором речь пойдет дальше.)

Другое дело – подрастающие дети-инвалиды. Среди них, кроме непосредственных жертв войны (тут и бомбежки, и игры с оставленными бесхозными боеприпасами или неразорвавшимися снарядами и минами), были многочисленные калеки, оставленные в печальное наследие эпидемиями полиомиелита предвоенной и послевоенной поры, а также дети, перенесшие туберкулез и дистрофию.

Девушки и юноши 50-х – начала 60-х годов, в силу своего возраста и несмотря на инвалидность, оставались романтиками. Конечно, они все были комсомольцами и убежденными ленинцами, но более свободный по сравнению со школой режим больниц и интернатов все-таки не столь давяще влиял на мировоззрение ребят. Что бы ни говорили сейчас о так называемом «сталинском счастливом детстве», дети-инвалиды, попадавшие в специализированные больницы и интернаты, действительно не были обделены вниманием. Они получали там не только лечение, но и образование. Недаром большинство бывших «интернатских» вспоминают годы учебы с теплотой и поддерживают контакты друг с другом до преклонного возраста.

Но, выходя из-под опеки врачей и воспитателей, молодые люди сталкивались с неприглядной действительностью. Это касалось не только тяжкого быта в коммуналках, часто без лифта и телефона. Это было внезапно навалившееся ощущение ненужности, невостребованности тебя как личности. Что толку, что в интернате инвалид приобретал среднее образование и даже специальность, – получить работу или продолжить образование могли из них немногие. Взрослому сформировавшемуся человеку, перенесшему травму или болезнь и ставшему инвалидом, было куда проще восстановиться на прежней работе или получить новую, используя прежние связи и жизненный опыт. Бывшие дети-инвалиды были этого лишены. Поэтому наиболее активным из них ничего не оставалось делать, как бороться за свои права. Одни шли официальным путем, другие с него «сбивались». Взять тех же теперешних активистов инвалидного движения – среди них многие инвалиды детства.

Юрий Георгиевич Астахов родился в 1938 году в Москве. В 1941 году в детском саду попал под бомбежку. При ударе взрывной волны получил травму позвоночника, на которую наложился костный туберкулез, приведший к параличу ног. с 1944 по 1956 год скитался по больницам, в которых получил школьное образование. В 1961 году поступил на заочное отделение Московского полиграфического института на редакторский факультет, который закончил в 1965 году. Работал корректором в типографии, библиотекарем. В 1960 году познакомился с Юрием Киселевым, а в 1973 году – с Геннадием Гуськовым. Стал участвовать в правозащитной деятельности, в связи с чем уволен с работы в 1976 году. С 1980 по 1990 год работал переплетчиком в Аэрогеологической экспедиции. Все годы продолжал нелегально сотрудничать с правозащитниками, поставляя материалы о положении инвалидов в СССР. Одновременно вместе со своими друзьями-единомышленниками делал попытки повлиять на изменение условий жизни инвалидов через письма на съезды КПСС и в правительство. Женат, имеет сына и внука.

Вспоминает Юрий Астахов:

Первые содружества молодых инвалидов в Москве возникали в конце 1950-х – начале 1960-х годов на базе ремонта мотоколясок. Эти крайне несовершенные и ненадежные, чадящие и громыхающие коробчонки ломались по многу раз в год, и мы, водители, были просто вынуждены собираться около мастерских и часами обсуждать не только поломки своих «мотей», но и другие трудности житья-бытья. Кучковалисъ на набережной им. Горъкого, около Новодевичьего пруда и в парке Кузьминки – там, где были удобные подъезды и поменьше посторонних. Всего такое объединение инвалидов–москвичей насчитывало около 30 человек, и на частые сходки в 8–10 мотоколясках съезжались до 20 парней и девушек. В результате обсуждения возникали наброски писем в органы соцобеспечения или райкомы партии с просьбой помочь. А без поддержки этих всемогущих органов инвалиду первой группы был недоступен, например, ни один институт. Справка по форме №286 могла бы быть пропуском на вступительные экзамены, да кто же ее даст без соответствующей визы... Конечно, брали на свой страх и риск инвалидов некоторые ректоры, но, как правило, вопрос о приеме инвалида в вуз решался на уровне Министерства высшего образования и Министерства соцобеспечения.

Препоны возникали и при поступлении на работу. К этому времени большая часть инвалидных артелей была благополучно ликвидирована Какая могла быть кооперативная собственность, когда вся страна строила коммунизм, обещанный к 1980 году. Выбить жилье, мотоколяску досрочно взамен развалившейся или кресло-коляску – все это живо обсуждалось на сходках. Что-то ребятам удавалось, что-то нет, но что было абсолютно непрошибаемо, так это позиция московских чиновников относительно общего положения инвалидов. Ответом Министерства соцобеспечения на приходящие коллективные письма инвалидов детства с критикой его работы стали беседы с отдельными группами молодых людей. Носили они назидательный характер и проходили в унизительной обстановке.

После первого письма в Минсобес с оценкой положения инвалидов детства, составленного Юрием Киселевым, Вадимом Краснопольским и другими, кажется, в 1962 году, нас, человек пятнадцать инвалидов, пригласили на Шаболовку. Кроме авторов письма, помню Ивана Овчинникова и Валентина Макарова. Разговаривал с нами замминистра по фамилии Аралов. Суть выволочки состояла в напоминании, что нам государство выплачивает пособия, дает возможность учиться в двух московских специальных профучилищах, а, дескать, мы, неблагодарные, наговариваем напраслину на советскую власть.

До 1961 года только что появившиеся «горбатые» «Запорожцы» начали было выдавать инвалидам общего заболевания бесплатно, но потом эта практика изменилась, и льгота упала до 40 процентов. Помимо требований, связанных с учебой и трудоустройством, инвалиды стали выступать за возврат к прежнему порядку выдачи транспорта.

Снова были приглашены застрельщики писем на Шаболовку. Начались бесстыдные торги, которые кончились тем, что шестеро молодых дюжих милиционеров на руках вынесли восьмерых смутьянов (все инвалиды 1-й группы) и затолкали их в мотоколяски.

Умело пользуясь отработанными приемами, министерские чиновники стали вносить раскол в ряды возмутителей спокойствия. Кому-то, кто жил в тесной коммуналке вместе с родителями, выдали ордер на отдельное жилье, другому разрешили поступать в институт, третий стал оформлять документы на льготную машину.

Этими методами «кнута и пряника» власть предержащие пользовались постоянно. Уже в 1970 году тот же Аралов пригласил в кабинет Ивана Овчинникова.

Вспоминает Иван Овчинников:

Он всегда приглашал по одному. Без всяких обиняков мне был предложен новый «Москвич» в плату за молчание и разрыв с бузотерами вроде Киселева. «Как же я буду смотреть в глаза ребятам?» – «Ну что же, воля твоя, покупай тогда за деньги», – ответил Аралов. А вот трое побывавших в этом кабинете несколько раньше меня (не буду называть имен) вдруг стали агитировать за прекращение борьбы.

К 1965 году Ю. Киселеву стало ясно, что тактику пора менять. Домашними методами ничего не получится – надо выходить на западные «антисоветские» средства массовой информации. К этому времени у него начали завязываться контакты с другими правозащитниками. Но бывшие друзья и, как казалось, единомышленники, московские инвалиды, настороженные новыми идеями Киселева, все больше сторонились своего товарища. Да и их родители, прослышав о сомнительных связях своих повзрослевших, но, судя по всему, не поумневших детей, строго предостерегали от продолжения опасного знакомства.

В 1965 году Ю.Киселев задумал повторить демонстрацию на Старой площади, но с участием молодых инвалидов. Однако на нее вышли единицы. Это Киселева не обескуражило, и он практически в одиночку стал поддерживать связи с «вражескими голосами» – радиостанциями «Голос Америки» и «Свобода».

Юрий Иванович Киселев родился в 1932 году в Москве в семье учителей. В шестнадцатилетнем возрасте во время учебы в ремесленном художественном училище попал под трамвай и потерял обе ноги. Уже будучи инвалидом, Юрий закончил училище и в 1951 году поступил в Строгановское Высшее художественное училище на факультет дизайна. Дипломная работа Юрия по дизайну автомобиля получила медаль на ВДНХ. С 1964 до 1969 года работал дизайнером в художественно-конструкторском бюро, а в 1970-х годах на Комбинате декоративно-оформительского искусства.

Получил восемь авторских свидетельств по дизайну станков и приборов.

Общение с инвалидами Великой Отечественной войны и знакомство с жизнью других инвалидов, прежде всего инвалидов детства, повлияли на его мировоззрение. Он остро чувствовал дискриминацию этой категории людей в нашей стране. В 1960-х – 1970-х годах организовал несколько пикетов инвалидов-колясочников в центре Москвы. Позже, в 1970-х годах, начинает сотрудничать с западными средствами массовой информации, выступая на радиостанциях «Свобода» и «Голос Америки» и предоставляя в их редакции сведения о тяжелом положении и бесправии инвалидов в СССР. Неоднократно подвергался преследованиям со стороны властей за правозащитную антисоветскую деятельность.

В 1978 году вместе с В. Фефеловым и Ф. Хусаиновым создал инициативную группу при Московской группе содействия выполнению Хельсинкских соглашений. Боролся за ликвидацию специальных исправительно-трудовых колоний для инвалидов. Издавал вместе с единомышленниками информационный бюллетень, где описывались примеры дискриминации инвалидов. В последние годы жизни был президентом-координатором Ассоциации защиты инвалидов и сотрудничал с Московским исследовательским центром по правам человека, в Совете которого работают Елена Боннэр, Сергей Ковалев, Анатолий Приставкин и другие известные правозащитники. Ассоциация выполняла программы по восстановлению здоровья детей из экологически неблагополучных районов России, а также по ремонту отделения детской гематологии Центральной республиканской клинической больницы, детского санатория «Быково», школы-интерната № 53 для умственно отсталых детей и других объектов силами десяти групп американских добровольцев и на их средства. Юрий Иванович Киселев умер в 1995 году от инсульта.

Вспоминает Иван Овчинников:

Летом (скорее всего 1965 года) в день рождения А.С. Пушкина у его памятника проходил поэтический митинг. На него нас пригласил Юрий Киселев. Он заранее предупредил, что будет выступать в защиту прав инвалидов и сравнивать наше незавидное положение с более благополучным положением инвалидов на Западе. «Меня, конечно, заберут, но вы не переживайте и не тушуйтесь. Если меня упекут надолго, продолжите мое дело без меня». Я, помню, спросил, при чем здесь Пушкин. «Пушкин тоже был гоним властями и тоже призывал милость к падшим».

Инвалиды приехали в основном на мотоколясках. У памятника было много зрителей, инвалидов среди них человек пятнадцать. Киселева было плохо видно из-за того, что он, как всегда, сидел на своей низкой тележке. Он успел сказать почти все, что задумал, но в конце выступления к нему подошли два милиционера, приподняли его с обеих сторон, отнесли в машину и тут же увезли.

От жены я старался скрывать свои контакты с Киселевым. У нас родился сын, и Галина увещевала меня: «Если тебя посадят, как же мне оставаться одной с ребенком?»

Но власти, при всем при том, побаивались Киселева. Вскоре после митинга на Пушкинской площади у него появился подержанный горбатый «Запорожец», и, судя по тому, как неловко он себя чувствовал перед ребятами, ему очень не хотелось, чтобы друзья подумали, что его тоже можно купить. И действительно, Юрий не угомонился.

В конце 1960-х годов на исторической сцене появляется новый заметный персонаж – Геннадий Гуськов.

Вспоминает автор этой главы Лев Индолев: Впервые я увидел Геннадия лет 25 тому назад. По утренней аллее курортного парка в городе Саки, распугивая спешащих на лечение женщин, полз человек. В том, что был это именно человек, убеждала громадная голова и спокойные мудрые глаза. Грудью он лежал на низкой ампутантской тележке, а все остальное, что должно называться телом, одетое в изодранный кожаный чехол, волочилось с шарканьем по асфальту.

Однако для видавших виды местных и санаторских колясочников необычным оказался не столько облик и способ передвижения этого инвалида, сколько цель его появления на курорте. Геннадий Гуськов приехал в Крым не один. Нет, его никто не сопровождал. Напротив, он сам привез с собой «свежего» шейника (так называют перенесших травму шейного отдела спинного мозга с параличом рук и ног), паренька, уцелевшего в автокатастрофе, в которой погибли его родители. Геннадию пришлось «обойти» все начальственные кабинеты, прежде чем удалось устроить своего подопечного без путевки на лечение в только что открывшийся спинальный санаторий им. Бурденко. Сделав дело, он в одиночку отбыл к себе в Воронеж.

В журнале «Социальное обеспечение» Гуськов публикует «в порядке обсуждения» заметку о трудоустройстве 14 тяжелых инвалидов в Воронежском доме-интернате № 1. Ребята наладились производить плотномеры для аккумуляторов и другие полезные мелочи и приносили доход интернату. Однако статья была далека от благости. Гуськов, тогда технический руководитель мастерской, писал о трудностях и непонимании, с которым приходится сталкиваться: «Думается, и нам нужна организация типа ВОС и ВОГ, которая бы занималась проблемой трудоустройства людей с тяжелой инвалидностью». Это было в 1972 году.

Геннадий Григорьевич Гуськов родился 8 марта 1938 года. В 1946 году после перенесенного полиомиелита у него полностью парализовало руки и ноги. До 14 лет жил в семье, но в 1952 году был отдан в детский дом для детей-инвалидов в поселке Базарный Карабулак Саратовской области. Дома и в интернате занимался самообразованием. По достижении совершеннолетия был переведен в дом инвалидов в городе Балаково. В 1956 году сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости и получил серебряную медаль.

В 1959 году инвалиду 1-й группы Гуськову отказывают в поступлении в Московское высшее техническое училище им. Баумана, но принимают в Балаковский филиал Саратовского автодорожного института, на факультет дорожных и строительных машин. На лекции студент добирался на велоколяске, снабженной самодельным мотором. В аудиторию его заносили на руках, а лекции он слушал, лежа на столе. В автодорожный институт Геннадий пошел с дальним прицелом, считая, что конструировать транспорт для инвалидов должны сами инвалиды как люди наиболее сведущие. Он хотел стать первым инвалидом-конструктором. Но поняв, что дело упирается в государственную политику по отношению к инвалидам, решил бросить учебу и заняться разработкой системы труда инвалидов как основы создания Всесоюзного общества инвалидов. Еще больше он укрепился в своей идее, побывав в 1961 году в Москве и обнаружив, что за многие годы никаких перемен в политике по этому вопросу не произошло и не предвидится. В 1962 году Г. Гуськова переводят в Воронежский дом-интернат для инвалидов, где он в 1968 году создает мастерскую по изготовлению «товаров народного потребления» и доказывает, что очень тяжелые инвалиды могут своим трудом зарабатывать на достойную жизнь. Начинается борьба Геннадия Гуськова с советской бюрократической машиной от руководства дома-интерната до министра соцобеспечения. Несмотря на чинимые препоны, по его письму Советом Министров СССР принимается Постановление № 1010 от 10 декабря 1976 года «О дополнительных мерах по улучшению организации профессионального обучения и трудового устройства инвалидов». В середине 1980-х годов он разрабатывает окончательный проект устава Всесоюзного общества и вместе с десятью единомышленниками-учредителями отправляет его для утверждения в ВС РСФСР. В 1980-х годах Г. Гуськов пытается добиться строительства в городе Саки Крымской области одного из жилищно-производственных кооперативов для колясочников. В последние годы разрабатывает методики лечения разнообразных хронических заболеваний и медицинской реабилитации тяжелых инвалидов. Живет в Евпатории. Передвигается лежа с помощью низкой тележки.

Вслед за публикацией заметки в журнале «Социальное обеспечение» последовал разнос редколлегии (видимо, в министерстве «обсудили» ее) и напечатана ответная статья, раскрывающая «нравственный облик» Гуськова Геннадия. Вслед за этими событиями его сослали в отдаленный дом-интернат в сельской местности. Возмущенный беззаконием, Геннадий объявил голодовку. Об этом узнал Юрий Киселев, который послал в эту тмутаракань своих эмиссаров. Он передал на Запад материалы о начале репрессий против инвалидов, которые пытаются бороться за свои человеческие права, и одним из примеров была история с Гуськовым. Сквозь вой «глушилок» эту информацию, переданную по радио «Свобода», могли услышать граждане великой страны, в том числе инвалиды. Как они ее восприняли? Скорее всего, большинство все же с доверием, но и с опаской, а автора признали одновременно и смельчаком, и чересчур заносчивым. Но так или иначе Гуськова перевели в более пристойное место, хотя мастерскую ему так и не дали. Тогда упорный Киселев вновь обратился к своим прежним единомышленникам, чтобы вместе составить и подписать письмо на очередной съезд КПСС.

Сам Геннадий Гуськов не был правозащитником, диссидентом в понимании западных средств информации. Он ни разу не преступил норм социального и идеологического поведения советского человека, но, несмотря на это, был не любим властями до крайности. Вообще же его жизненная одиссея, с одной стороны, настолько характерна, а с другой – столь необычна, что в нашем повествовании имеет смысл привести отдельные фрагменты его автобиографического рассказа.

Родился я очень смешно – мама, подгадав к 8 марта, видимо, решила преподнести подарок всем женщинам. Но не получилось, как стало ясно потом. Родители были «баржевыми». Тятька водил нефтеналивные баржи по Волге. В 1942 году, когда караван вез лигроин для танков в отбивающийся Сталинград, нас нещадно бомбили. Тятька успел на лодке ссадить нас на берег, а на другой барже по палубе среди огня бегала женщина с ребенком. Из люков вырывались столбы огненного горючего и растекались по воде. Тут женщина догадалась бросить на воду стеганое одеяло, а на него ребенка. Это одеяло, как островок, так и плыло среди огня, а женщина за ним. Потом нас, обожженных, отправили в Астрахань. В войну вот обошлось, а сразу после – на тебе – где-то угораздило подцепить полиомиелит.

Шесть лет Гена был дома при матери и старших детях. Дома – это означало еще и в больницах, где было сытнее: как-никак 600 граммов белого хлеба, а в семье – каша из бересты или щи из лебеды с крапивой. Тогда же Гена сам научился читать и непослушными пальцами выводить на бумаге каракули слов. В 14 лет семья вынуждена была отдать младшенького в детский дом для инвалидов, а когда стукнуло восемнадцать, его перевели во взрослый интернат.

Мне повезло. Я попал в палату к молодым спинальникам – инвалидам войны. Это были серьезные ребята, прожившие десяток лет тяжелой интернатской жизни без надежды вырваться во внешний мир здоровых людей. Через них я столкнулся с самыми главными трудностями инвалидов-опорников: оторванностью от мира, незанятостью и рабской зависимостью.

Я узнал, что одна ступенька может стать границей, отрезающей путь в иной мир, что неработающий кишечник и зависимость от санитарки может толкнуть на самоубийство и что вообще, как говорил поэт, планета для нашего брата мало оборудована.

В 1962 году Г. Гуськова переводят в Воронежский дом-интернат. Голова изобретателя на немощном теле не дает ему расслабиться. Он конструирует что-то вроде самоходного дивана с кнопочным управлением. Два лета он удивляет город, появляясь на улицах, как Емеля – лежа на печи. В 1964 году Гуськов атаковал письмом Н.С. Хрущева на излете его партийно-государственной карьеры.

Мысль там содержалась такая. Если, скажем, слепой попадает в чужой город, то его встретит родственная душа, поселит в общежитие и даст работу для пропитания. То же и у глухих. А инвалид-опорник, особенно инвалид с детства, этого лишен. Главное – нет работы. Но ведь еще есть глаза, у многих – руки и, что еще важнее, голова на плечах. С другой стороны, есть масса производств, которые с трудом поддаются автоматизации. Вот бы помочь им встретиться к общей пользе. В этом письме Геннадий выдвинул идею общества инвалидов, основанного на производительном труде, и разработал положение о жилищно-производственном комплексе. Потом и название для него придумал – «Прожилки».

С письмами тогда получалось интересно: направляешь их в ЦК партии, а ответ поступает из местного собеса. Приходит инспектор: «Гуськов, ты же умный человек, даже учился. Неужели не понимаешь, что это не наш вопрос».

– А я и не вам писал, – отвечаю.

– Ты, Гуськов, больше не пиши, там люди сидят умнее нас с тобой, если надо, сами догадаются».

В 1968 году в Воронеж из Читы переехал писатель-фронтовик Николай Улыбин. Его судьба была схожа с жизнью Николая Островского. Улыбин воевал на фронте под Калинином. В окопной болотной жиже, не замерзающей даже на морозе, он приобрел тяжелейший полиартрит. Только Островский был прямой как палка, а Улыбин – в виде негнущегося крючка.

Как-то он сказал: «Зря ты, Геннадий, рано сник. Это надо пробивать во что бы то ни стало». Вскоре он умер, а я, помня его завет, стал организовывать мастерскую.

Начал с наглядной агитации. Клал в шапку отвертку и части выключателя, подбирался к инвалиду и предлагал: соберешь 10 штук – заработаешь на 100 грамм колбасы. Это воодушевляло. Большинство поднимало меня на смех, но десятка два наименее ленивых я набрал. Помогать в этом деле мне стал Валерий Тетерин, тоже очень тяжелый инвалид.

Итак, они стали создавать по крупицам первую ячейку будущего общества инвалидов. Главная идея заключалась в том, что даже самые тяжелые инвалиды, у которых в справке написано «нетрудоспособен, нуждается в постороннем уходе», на самом деле при определенных условиях способны производительно трудиться. Главное, чтобы рабочее место было рядом, например, у постели. Второе, работа должна быть безвредной и высококвалифицированной, связанной с приборостроением, оптикой, электроникой, точной механикой, то есть такой, где труда на рубль, а материалов на копейку. Предполагалось также, что после обучения в стенах специально оборудованного комбината работники на дому, в семьях могли получать заказы в посылках по почте и так же отправлять готовые изделия. Таким трудоустройством, по мнению Гуськова, можно было бы охватить даже самые отдаленные деревни.

Мы начали с домино, загрузили костяшками чуть ли не целый грузовик, потом перешли на выключатели, а еще позже на ареометры для аккумуляторов. Диагноз у людей был совершенно невообразимый. В нашей артели было больше двадцати тяжелых инвалидов, в основном с первой группой. Выяснилось, что эти люди не только способны зарабатывать на приличную жизнь самим себе, но и отчислять половину дохода в пользу всего интерната. Семейная пара Иван Гончаров и Екатерина Смирнова, неслыханное дело, могла позволить себе купить на скопленные деньги личный «Запорожец» и построить гараж.

Из Воронежского дома-интерната автором получено письмо с пожелтевшими фотографиями от одной из работниц той, тридцатилетней давности, бригады Хельви Хяккеля. Она прислала список самых первых работников, который будет полезно привести здесь: Федор Полунин, инвалид 1-й группы, потеря трех конечностей; Григорий Сидоренко, инвалид 2-й группы, менингоэнцефалит; Иван Гончаров, инвалид 1-й группы, ампутация бедер, передвигается на тележке; Екатерина Смирнова, инвалид 1-й группы, травма позвоночника, колясочница; Валерий Чудаков, инвалид 1-й группы, шейник, парализованы ноги и руки, колясочник; Алексей Павельев, инвалид 1-й группы, родовая травма, колясочник; Петр Хорунжий, инвалид 1-й группы, ДЦП, передвигается в тележке; Валерий Тетерин, инвалид 1-й группы, тяжелая форма полиомиелита, передвигается с трудом в коляске; Хельви Хяккеля, инвалид 1-й группы, деформирующий полиартрит, передвигается на костылях. Некоторых из этих первопроходцев уже нет в живых.

В итоге дело дошло до того, что мастерская под руководством Г. Гуськова собралась отделиться от дома-интерната, перейти на хозрасчет и, мало того, самой оплачивать добросовестную работу санитарок. В идеале эта ячейка должна была перерасти в систему тех самых производственно-жилых комплексов, управляемых выборными советами, то есть самими инвалидами. В будущем все комплексы в стране должны были объединяться во Всесоюзное общество инвалидов.

Конечно, Геннадий ориентировался прежде всего на инвалидов с детства, каким был он сам, и на дома-интернаты, в которых вырос. Но надо учитывать, что именно в них молодые люди были поставлены в условия многолетнего прозябания, бесцельного и бесполезного доживания до естественного конца наравне с действительно немощными стариками и старушками, чей уход в другой мир не за горами. Концепция Гуськова устраняла эту несправедливость.

Начались хождения по инстанциям, точнее, «по мукам». От Гуськова с его идеями, казавшимися сумасбродными, отпихивались все чиновники – от райсобеса до Совмина СССР и ЦК КПСС. Одним из членов ЦК был живой классик М.А. Шолохов, живший в 300 километрах от Воронежа в станице Вешенской.

Я дозвонился до великого писателя. «Напишите мне письмо как депутату, что вы никому не нужны, живете как бурьян в степи». (Я почему-то запомнил это сравнение). – «Нет, – отвечаю, – с тех пор, как начали работать, мы живем неплохо». – «Пишите, как я вам говорю», – строго приказал Шолохов. Мы состряпали письмо: дескать, провели эксперимент, надо создавать общество инвалидов на этой основе и так далее. Сели и поехали в Вешенскую. Подъехали к высоченному забору с глухими воротами. Вышел милиционер. Глядя на меня и на моего водителя на костылях с фигурой как вопросительный знак, изумился: «Таких еще здесь не было, пойду доложу секретарю, к самому я не вхож». Вернулся: «Помощник сказал, чтобы ехали назад, Михаил Александрович дурно себя чувствует». (Мы тогда не знали, что писатель страдал запоями.) Мы – ни в какую. «Ладно, – говорит, – сегодня секретарь Шолохова будет принимать в исполкоме, попробуйте попасть...»

Внесли меня в помещение, показали бумагу и фотографии секретарю. Тот почитает-почитает, потом на нас глянет и как захохочет, снова почитает, глянет – и в хохот. Смешными мы были очень. Станичники вообще показались мне странными: к инвалиду не подойдут, проси не проси, как к чумному. Разозлился я на этого помощника, но письмо все же вручил. Потом узнали, что Шолохов очень серьезно отнесся к нашему посланию и велел направить его в хорошие руки.

Так письмо с сопроводительной запиской Шолохова попало к председателю Совмина СССР А.Н. Косыгину, а в Воронеж зачастили чиновники разного ранга из Госкомтруда и Минсобеса. Были среди встреч с ними и неожиданные. В мае 1976 года в дом-интернат наведалась начальник управления «богоугодными заведениями» Минсобеса АН. Самарина. Побывав в бухгалтерии, она поразилась результатам работы мастерской. «А как тратите вы деньги, не пропиваете?» – поинтересовалась она у Гуськова. «Все пропить здоровья не хватит, да пропойце столько не заработать», – резонно ответил технорук. «Но ведь вы нарушаете трудовую рекомендацию ВТЭК». – «Есть грех, но ведь облсобес и исполком против нас, и ВТЭК никогда не станет с ними конфликтовать». Видя, что технорук совсем опустил крылья, Анна Николаевна вдруг сказала примирительно: «А впрочем, вы замечательное дело нашли, и я всеми силами буду вас поддерживать».

Спустя полгода, в декабре 1976 года, вышло Постановление Совета Министров СССР № 1010, в котором в порядке эксперимента предписывалось в нескольких республиках «решить вопрос о создании профессионально-технических училищ и учебно-производственных комбинатов с комплексом помещений учебного, производственного, жилищного и культурно-бытового назначения для инвалидов с поражением опорно-двигательного аппарата». В постановлении также говорилось о «создании в домах-интернатах цехов и участков в качестве структурных подразделений предприятий для обучения и организации труда инвалидов».

Казалось бы, Геннадию Гуськову можно было ликовать – его голос был услышан в Кремле, но...

Как-то вбегает ко мне в палату медсестра: «''Чайки'' во дворе!» Вызывают к директору. Все начальство, и интернатское, и даже обкомовское, в сборе, и незнакомая женщина спиной к окну. Сообразил, что это министр Комарова. Состоялся колкий с моей стороны и грубый с ее стороны диалог, который подхватил обкомовец: «Послушай, Гуськов. Какая твоя жизненная задача? Принесли обед – покушал. Наелся – скажи спасибо. А ты какие-то постановления Совета Министров проводишь! Некому, что ли, в Совмине вместо тебя думать?» Опять вступает Комарова: «А он у вас хулиганит?» – «Да нет, он же больной, но мы его каждую неделю моем в ванне». – «Ишь какой барин. Пусть ходит в общую баню!» – «Да ведь мне самому не раздеться», – встреваю я. «Ничего, постановления можешь писать – и разденешься как миленький».

Тут настал черед маленького человечка, приехавшего вместе с министром: «Вы, Гуськов, видимо, не понимаете, о чем идет речь. Мы приняли решение вас отсюда удалить и приехали лишь убедиться, не ошиблись ли. И видим, что решили правильно».

После этого вельможного визита летом 1977 года Гуськова сослали в Балашов. Расправа произошла утром. Ни позавтракать, ни оправиться директор не дал. Вошли трое милиционеров и смущенно погрузили неподвижного инвалида на носилки. В Балашове смутьян Гуськов подговорил ребят проверять на вес еженедельные «мясные» котлеты. Директором дома-интерната там был вылитый «голубой воришка» Альхен из «Двенадцати стульев». Новый постоялец ему не понравился, и он сказал на прощанье: «Поезжай, Гуськов, в Верхнюю Красавку, там котлеты большие, вот там и взвешивай».

В Красавке директор был честным, но к этому времени Гуськовым был написан устав общества инвалидов, поэтому главную правду следовало искать вне дома-интерната, по мнению многих – в Москве, и Геннадий совершает побег в столицу.

Помню, как-то в Москве, в один из моих приездов, мы собрались обсудить устав Всесоюзного общества инвалидов на квартире Юрия Астахова. Народу собралось много, среди них Юрий Мисюрев, Михаил Карев и другие – каждый предлагал свой вариант. Люди, и я в их числе, все подобрались о себе много понимающие, поэтому стоял каждый насмерть. Мой вариант был распечатан в пяти экземплярах для удобства чтения, чтобы не со слуха обсуждать каждый параграф. Если после троекратного убеждения данный пункт не принимался, его убирали. За 4 часа статей семь удалось проработать, а всего было в моем варианте около 30 статей. Геннадия Толоватого пришлось увозить в его интернат. (Причем привезти-то его привезли, а уложитъ забыли, и он, бедолага, всю ночь просидел в коляске. Это я к тому, как трудно нам доставался устав.)

Гуськовский проект устава предусматривал в качестве задач Всесоюзного общества инвалидов «немедленное предоставление каждому полноценной работы, соответствующей его склонности, способностям и возможностям; предоставление каждому желающему полных возможностей для получения общего, специального, профессионального образования; организацию и строительство производственных комплексов; обеспечение доступа ко всем сокровищам духовной культуры; создание условий для привлечения к доступным видам спорта и строительство специальных спортивных сооружений; издание печатного органа; осуществление представительства инвалидов в центральных и местных государственных организациях».

«Создание Всесоюзного общества инвалидов, подобного обществам слепых и глухих, позволит решить многие проблемы реабилитации инвалидов, а также значительно снизить остроту дефицита трудовых ресурсов в стране». Так писал Г. Гуськов позже, в августе 1979 года, в статье «Кому нужны наши руки», которую принял к печати, но в последний момент изъял из номера журнал «Наш современник». Это произошло несмотря на то, что незадолго до этого в «Литературной газете» была напечатана статья известной писательницы Елены Ржевской, познакомившейся с Гуськовым лично и рассказавшей как об экспериментальной мастерской в Воронеже, так и об идее создания общества инвалидов.

Позже, в 1980-х годах, в поддержку инвалидов, прежде всего инвалидов с детства, стали выступать другие видные публицисты. Так, в «Комсомольской правде» появилась статья Лидии Графовой, Ирина Триус в «Комсомолке» и в своей книге «Жить стоит» поддержала идею об использовании труда инвалидов. Писали об этом «Московский комсомолец», «Советская Россия» и другие газеты. Таким образом возникла и шла лояльная к властям линия попыток правдиво рассказать о бедственном положении инвалидов. Свою, иную линию продолжал Юрий Киселев. Эти два движение шли рядом друг с другом, и хотя пересекались, но слиться воедино не могли.

Как-то Геннадий Гуськов попал на обследование в Москву и после больницы попросился на временный постой к Юрию Астахову, так как тот имел квартиру на первом этаже. Геннадий с помощью Юрия и пользуясь его мотоколяской, пытался проникнуть в высокие кабинеты. Было преддверие XXV съезда КПСС. В это время в газете «Труд» была опубликована статья министра соцобеспечения Российской Федерации Д.П. Комаровой о том, как неплохо устроены у нас инвалиды. Возмущенные инвалиды собрались на квартире Астахова и написали ответы и в газету, и в министерство, где по пунктам уличили автора в неправде. Письма подписали около 50 человек, но основным их автором был Геннадий Гуськов.

Инициаторов вскоре вызвали в министерство и упрекнули в клевете на министра и на советскую действительность. А еще через некоторое время к Астахову пожаловали гости из органов и твердо попросили, чтобы он не возил своего товарища ни по партийным и советским учреждениям, ни на встречи с другими инвалидами. Они прямо дали понять, что неприятностей не оберешься. Их усилия были подхвачены милицией, напомнившей о конце временной прописки Гуськова. Астахова не обманули – вскоре он был уволен с работы. На посту корректора в типографии он, конечно, был опасен для страны. Шел 1976 год.

После московских встреч Геннадий по старой памяти заглянул к приятелю в Воронеж, где был выслежен бдительными органами правопорядка

Заваливаются два милицейских капитана и, не поверите, шестеро сержантов. Один из капитанов, по фамилии Гусар, говорит: «Вы должны явиться в отделение, мы сделаем вам сообщение». – «Делайте свое сообщение здесь». – «Нет, вы поедете с нами, одевайтесь. (А я лежу перед ними в одних трусах.) Оденьте его», – попытался приказать капитан отцу моего товарища. А тот ни в какую: «Чтобы я инвалида обидел и ментам помог!» Тут капитан сделал жест, и один из сержантов взял меня за гриву и хвать головой об пол и еще раз до темноты в глазах. Подняли меня на одеяле и голого в машину. Я чуть было не объявил голодовку, но через два дня меня кинули в автобус, увезли в Саратовский облсобес, а оттуда снова в Красавку, потом я выяснил, что в Воронеж позвонил заместитель министра МВД, который был в общей депутатской комиссии с Д.П. Комаровой.

До сих пор Г. Гуськов так и не понял, за что его преследовали. Но, что более интересно, недоумевали и сами преследователи. Как-то в дом-интернат пришел очередной старший лейтенант в штатском и, обойдя его лежащую фигуру, изрек: «Любопытно, что ты в таком положении мог натворить?» – «Вот, – вскричал Гуськов, – ответьте, ради Бога, что я совершил плохого, набедокурил?» – «Наша организация задает вопросы, а не отвечает», – нашелся гебист.

Единственным выходом на волю мог быть законный брак, и Гуськов находит такой вариант. Но Саратовский собес на заявление интернатского узника ответил: «Ваша просьба о женитьбе не может быть поддержана». Тогда жених объявил голодовку и пригрозил, что оповестит об этом мировую общественность. Двенадцать дней инвалид I группы не принимал пищи. Только после этого поступило распоряжение выпустить птичку из клетки. Геннадий снова отправился в Москву воплощать свою давнюю мечту об обществе инвалидов.

А тем временем Юрий Киселев, еще раз убедившись, что официальный путь ведет в тупик, в 1978 году решил сколотить инициативную группу по защите прав инвалидов, которая, по его замыслу, должна была работать в рамках Хельсинкского соглашения по правам человека, основной документ которого подписал, кстати, генсек партии и глава государства Л.И. Брежнев.

Собрались, как это обычно бывало и раньше, в удобной, просторной квартире Юрия и Мирры Астаховых Альбина Гузихина, Геннадий Головатый, Юрий Мисюрев и другие. Киселев рассказал, что теперь существует группа в защиту прав человека и в СССР, что возглавляют движение Елена Боннэр и Андрей Сахаров, и призвал товарищей включиться в эту рискованную деятельность. Названные Юрием бывшие на слуху у всего мира имена напугали еще сильнее, чем появление самого Киселева, и от прямой поддержки его работе они уклонились. Киселев вновь стал бороться в одиночку, составляя регулярные бюллетени о положении инвалидов в СССР. Одной из его заслуг был правдивый рассказ о существовании в ГУЛАГе спецлагерей для инвалидов, условия содержания заключенных в которых были еще более невыносимыми, чем в обычных зонах.

Потом к Ю. Киселеву примкнули Валерий Фефелов и его жена Ольга Зайцева, москвич Николай Мурахтанов и Файзулла Хусаинов из Чистополя. Таким образом, 24 августа 1978 года инициативная группа по защите прав инвалидов СССР начала свою работу, заявив о себе Обращением к правительствам стран, подписавшим Хельсинкское соглашение, к Комитетам по защите прав человека и по делам инвалидов при ООН и в русские отделы радиостанций «Голос Америки», «Би-би-си», «Немецкая волна» и «Свобода». В нем, в частности, говорилось: «Многолетняя борьба за организацию в СССР инвалидного общества выявила полную бесполезность прямого обращения к официальным органам... В лучшем случае письма оставались без ответа, в худшем – кончались угрозами, даже репрессиями». И в заключение: «Мы обращаемся с просьбой потребовать от советского правительства соблюдения прав инвалидов и улучшения их социального обеспечения. Мы обращаемся ко всем инвалидам в СССР с призывом вспомнить о своем человеческом достоинстве, объединяться в инициативные группы взаимопомощи и активно бороться за создание своего общества в полном соответствии со статьей 51 Конституции СССР».

Под Обращением стояли подписи Ю. Киселева, Б. Фефелова и Ф. Хусаинова. Это было за 10 лет до образования Всероссийского общества инвалидов.

Файзулла Хусаинов родился в 1941 году в г. Чистополь Татарской АССР. В 1969 году получил травму позвоночника, работая на Чистопольском часовом заводе. Инвалид 1-й группы. В 1978 году вошел в состав инициативной группы по защите прав инвалидов.

Валерий Фефелов родился в 1949 году в городке Юрьеве-Польском Владимирской области. В 1966 году по вине администрации предприятия попал в аварию, получил травму позвоночника, с тех пор передвигается на коляске. В 1978 году он создал одну из инициативных групп зашиты прав инвалидов. В квартире Фефелова производились беспрерывные обыски с конфискацией всех материалов, имеющих отношение к положению инвалидов в СССР. В мае 1982 года против него было возбуждено уголовное дело по статье «Сопротивление властям», к нему на квартиру последовали визиты сотрудников КГБ с предложением выехать из СССР и с угрозами в противном случае предать Валерия суду. В октябре того же года В. Фефелов покинул страну и в настоящее время живет во Франкфурте-на-Майне (Германия). В 1986 году в Лондоне вышла его книга под названием «В СССР инвалидов нет!..»

Вот некоторые отрывки из этой книги:

Я не вижу, что может быть в стране более аморальным, чем существование специальных лагерей для инвалидов. По некоторым свидетельствам, инвалидные лагеря начали свое существование еще в 1920-е – 1930-е годы, куда помещались бездомные больные и инвалиды – участники Первой мировой и Гражданской войн. О насильственном помещении в лагеря инвалидов следующей мировой войны 1939 – 1945 гг. сведений уже больше. Тут и Спасская инвалидная колония под Карагандой на 15 тысяч заключенных, и инвалиды войны, вывезенные на остров Валаам. Тут и левитановский Плес Ивановской области. А сколько инвалидов войны подобрано по бесчисленным городам Сибири, судьба которых теперь канула в неизвестность.

Кто из нас жил в России после войны, мог видеть во всех общественных местах (на вокзалах, рынках, площадях) изувеченных во время только что окончившейся войны калек в дырявых обносках, нередко с орденами и медалями на груди, обреченных теперь на нищенство, полуголодных. Эти бездомные герои просили милостыню у тех, кому они завоевали мир. И вот их вдруг не стало, улицы были очищены от их жалкого вида, и мало кто задумывался, куда они исчезли. Рассказывают, что Сталин, однажды проезжая по послевоенной Москве в автомобиле, выразил неудовольствие по поводу множества инвалидов на улицах. Это было «понято» его подчиненными, что и явилось одной из причин выселения бездомных инвалидов из Москвы...

..Мужественный рассказ Николая Павлова о концлагере инвалидов в поселке Макорты Софийского района Днепропетровской области. Чудом выживший в этом лагере для инвалидов, куда он попал в 1976 году за «клевету на советский и государственный строй», Н. Павлов пишет о нем так: «В инвалидную зону нас этапировали поздней осенью... По прибытии... меня поместили в изолятор, до того кишащий клопами, что нары казались неровными от засохшей крови насекомых, пожиравших нас целую неделю.

...Я, не успев осмотреться, был вызван к отрядному... Он в приказном порядке предложил мне заняться общественно- полезным трудом – выкапыванием траншеи. «Позвольте, – возразил я ему, – у меня вторая группа, поэтому меня сюда и привезли». – «Вы – ходячий, а ходящие у нас все пашут, понятно? – заорал он. – Быстро идите и имейте в виду: у нас не жалуются – до Киева далеко, а до Москвы еще дальше».

И я пошел на работу. В бригаде моей было 40 человек. И для всех эта непосильная, бесплатная работа была изощренной пыткой, санкционированной инструкцией сверху... Как-то мы спросили «хозяина» – начальника режима Годынника: «Зачем нужна инвалидная зона, если и в ней заставляют вкалывать, как здоровых?» – «Чем расстреливать, лучше сносить на работе, извлекая при этом пользу для общества», – отвечал он.

Итак, возникшая Хельсинкская группа стала издавать свои бюллетени. Их копии на папиросной бумаге с грифом «Прочти и передай другому» стали получать Юрий Астахов, Альбина Гузихина и Валентин Макаров, которые снабжали Киселева материалами. Они делали это нелегально и сами под ними не подписывались. На редких встречах материалы готовили сообща, хотя и тогда вся ответственность ложилась на Киселева, и все шишки получал он один. Вряд ли в его избиении, в порче «Запорожца» или в сносе гаража принимали непосредственное участие штатные сотрудники, но в Москве существовали целые дружины подручных КГБ, которые с радостью и лихостью могли изувечить безногого инвалида в подъезде или науськать соседей на его старую мать, которая в слезах приходила из магазина. «Посмотрите на эту старуху, – кричали в очереди, – ее сын позорит советскую власть, говорит, как плохо им живется, а сам ест наш хлеб».

Излюбленным приемом был также домашний арест в дни великих праздников, которые Юрий проводил дома под надзором двоих «в штатском». Наконец, в 1981 году в Коктебеле в Крыму «неизвестные» сожгли его недостроенный дом. Жизнь осложняло и то, что по иронии судьбы в доме, куда переехал с матерью Юрий Киселев, жило много работников радиокомитета, занятых глушением «вражеских голосов», и эти люди знали лучше других об антисоветской деятельности соседа.

Валерий Фефелов не только участвовал в выпусках бюллетеней, но и проводил агитацию среди инвалидов за объединение, в частности в Крыму, хотя большая их часть чуралась правозащитников-одиночек, поэтому назвать все происходящее движением было бы неправильно. Юрий Астахов, который не был открытым сторонником Киселева, вспоминает, что тот не раз сетовал на пассивность, боязливость и иждивенческие настроения в массе инвалидов.

Когда в конце восьмидесятых годов поднялась волна за объединение инвалидов в общество и в конце концов эту идею были вынуждены скрепя сердце поддержать официальные органы, Киселев отнесся к этому крайне скептически, считая, что создание дополнительной бюрократической структуры ни к чему хорошему не приведет.

На учредительную конференцию по созданию Московского городского общества инвалидов-опорников, которая состоялась в конце мая 1988 года Юрий Киселев приглашен не был...

 

Популярные материалы Популярные материалы

 
 
Присоединиться
 
В Контакте Одноклассники Мой Мир Facebook Google+ YouTube
 
 
 
 
Создан: 28.02.2001.
Copyright © 2001- aupam. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.